Яцек Комуда 
Якса. Царство железных слез

Якса – 1

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=63956811
«Якса. Царство железных слез / Яцек Комуда»: АСТ; Москва; 2021
ISBN 978-5-17-113842-4
Аннотация

Королевство Лендия пало на колени перед дикой ордой кочевников. Предатели становятся победителями, а останки великих воинов гниют в полях. Те же, кому удалось уцелеть, прячутся в лесах как дикие звери. Всеобщей сумятицей пользуются колдуны, призывая старых богов. И опьяненные пролитой кровью, на разоренную землю выходят настоящие чудовища, а демоны с иной стороны овладевают душами людей и целыми городами. Посреди хаоса и кровопролития начинается история о Яксе, обреченном на смерть воине, проклятом с рождения из-за деяний отца и матери. Кажется, что у него нет шансов в этой бесконечной погоне, но судьба снова и снова благоприятствует ему. Только он еще не знает, что удача никогда не дается бесплатно и за цепочкой счастливых случайностей стоит нечто куда страшнее любого преследования.

Яцек Комуда
Якса. Царство железных слез

Jacek Komuda 
JAKSA 

Публикуется с разрешения автора и при содействии Владимира Аренева  и Сергея Легезы 

Перевод с польского: Сергей Легеза 

Copyright © 2018 Jacek Komuda
© Сергей Легеза, перевод, 2020
© Михаил Емельянов, иллюстрация, 2020
© ООО «Издательство АСТ», 2021

Закон непокоя

Се дал я вам на чело и щиты знак крови моей. Дабы вы своей не щадили, защищая законы, что делают вас людьми.
Кредо Ессы 

1

Во тьме возник огонек, красный, как дотлевающая головешка. Рядом – второй, третий… десятый. Загорались они под деревьями, всюду, где царил мрак. Нынче на небе не было серебристого, ласкающего глаз Княжича. Вместо него вышел жестокий Халь. Узкий красный серп со сходящимися рогами висел среди рассыпанного порошка звезд словно недоделанный, бесформенный перстень; дурное божье око, глядящее на укрытую во тьме землю. Близилась Пустая Ночь. Время злых призраков и крови.
Лес ожил. Уродливые тени сгущались под вековыми елями и смереками, собирались, сжимались вокруг лагеря, освещенного несколькими костерками. Фигуры на четырех ногах, с копытами, из тел вырастали огромные головы с раскидистыми рогами, отростками и почти человеческими руками.
После пронзительного свиста пищалки – рванули. С коротким топотом копыт они вырвались из-под деревьев на поляну, со всех сторон, живым, сжимающимся кругом смерти.
Даже их крики были приглушенными. Нападавшие прокатились по спящим у костров людям как волна, топча их копытами. Вколачивали несчастных, укрытых плащами и шкурами, в землю, крушили головы, спины и руки. Вопли! В растущую кипень схватки, в горловые команды атакующих ворвался испуганный писк детей, плач женщин. Никто не защищался, не тянулся за копьем, топором. Напавшие секли убегавших окровавленными клинками, валили мохнатыми коньками. Не знали пощады, никто не учил их милосердию. В боевом вихре, во вспышках огня мелькали их огромные фигуры. Животный хрип, горловой вскрик. Посвист и блеск стали, тела валятся на землю, в огонь, сталкиваются и спотыкаются в попытке бегства!
Грот вскочил при первых звуках резни. Он и так почти не спал, просто пережидал холодную весеннюю ночь. Жался у огня, укрытый тонким серым плащом, пытаясь найти под ним хоть немного тепла. Едва только оказался на ногах, его толкнули – и он снова упал на землю, замер на миг, раскинув руки, обжег левую ладонь на углях, закричал и перевалился на бок. Кто-то незнакомый упал рядом, хрипя и давясь кровью, инок едва сумел вскочить снова, и его тут же сжала и сдавила толпа убегающих. Грот спотыкался на камнях, падал на колени, чувствуя вонь крови и железа, тлеющих шкур.
– Хунгуры! – рвалось из сотен глоток. – Хунгу-у-у-уры! Спаси-и-ите!
Грот вместе с толпой убегал в лес, лишь бы подальше от тропок, но нападавшие не позволили людям разбежаться. Оттесняя их к костру, рубя тех, кто был вооружен – или просто казался опасным, – начали загонять испуганных женщин, стариков и детей в кучу, словно стадо овец. Демоны спрятали окровавленные клинки, взялись за плети. Длинные наборные нагайки со свистом секли лбы и затылки убегающих. Сила их была невообразима: каждый посвист кончался коротким глухим стуком, жутким воплем боли! Ремни резали кожу, ломали пальцы, рассекали головы. Грот получил по руке; удар был настолько силен, что инок полетел на землю, сбив с ног седовласую женщину. В хаосе сумел сохранить остатки вежества – протянул ей руку, но хунгуры не дали на это времени. Он услышал стук копыт, жуткий посвист, щелчок кнута: удар был как поцелуй змеи; его бросило на камни, он почувствовал кровь, текущую по руке, сама же рука бессильно обвисла. Под кнутом хунгуров с него слетели остатки гордости и достоинства.
Хунгуры согнали людей назад в лагерь – под огромные вековые ели, в сколоченную из жердей ограду для скота. Затолкали толпу туда, напирая волосатыми конскими грудями, стегая батогами налево и направо. Женщины всхлипывали, кто-то кричал. Дети плакали. Раненые стонали, выли дикими голосами.
Гортанный говор. «Эк-кей! Удун – боорте кисмак!» Слова как из языческой страны мертвых, Навии. Хриплые, жесткие, даже бес так не говорит. В ответ от людей неслись вздохи, слова молитв. «О, Есса, спаси нас! Из лесной глуши взываем к тебе, Праотец! Гром, помилуй нас!» – хрипел кто-то вперемешку имена нового и старого, языческого божества.
Грот стоял, стиснутый в окровавленной, смердящей грязью и страхом толпе. Должен был бы взять себя в руки, ведь он – инок, садовник божий, слуга Праотца. Он должен молиться, поддерживать души ближних. Но ужас перехватывал горло. Кто-то втыкал ему локоть в бок, ноги в селянских башмаках топтались по пальцам. Избитый, дрожащий, он не кричал, не дергался. Наблюдал.
Черные уродливые фигуры кружили у ограды. Еще больше их ходило по лагерю. Подбрасывали дрова в растоптанные костры, раздували жар; как видно, в темноте они видели так же слабо, как и люди.
Все это заняло какое-то время. Настолько долгое, что горящий на небе Халь начал бледнеть. Злой отсвет его размывался, убегая от зари. Далеко на востоке, за рваной линией Круга Гор, появлялась уже узкая полоса света. Над горными потоками и над мокрыми равнинами вставали туманы.
Рассвет открыл истинное лицо нападавших. Сперва Грот увидел, что у них нет никаких копыт. Что они просто сидят на низких, плотных мохнатых лошадках, воняющих хуже куч навоза. Кто-то уже слез с седла, представ во всей красе. Рослые, но отнюдь не великаны, сгорбленные, со смуглыми лицами и вытянутыми черепами, они едва походили на людей. Непохожими на человеческие были даже их странные, раскосые, будто оттянутые в стороны глаза. Некоторые лица, измазанные белым, напоминали рожи могильных упырей. Речь хунгуров звучала чуждо и зловеще. На головах они носили странные кожаные шлемы с тремя свисающими по бокам кусками кожи, иной раз покрытыми мехом – или огромные малахаи, украшенные раскидистыми рогами. Тела их защищала броня из золоченых пластин или кусочков кожи, связанных ремешками, иногда – просто шубы или кафтаны. Странные, простеганные толстой дратвой, с квадратными вышитыми узорами. В руках – кривые мечи, секиры и кнуты: длинные, волочащиеся по земле. Грот уже знал, что один удар таким может свалить с ног взрослого воина. Если же били со свистом, то резали кожу, словно хорошо наточенный нож.
Инок услышал крики, вопли, толпа заволновалась, он же перевел взгляд на лагерь. Хунгуры пригнали туда группку женщин, разделили ее под смех и щелканье кнутами между несколькими воинами. А потом – стали срывать с женщин юбки и рубахи. Кто-то рядом кричал, причитая: «Славна! Славна-а-а!» Другой бросился на помощь, насел, безоружный, как бык на ближайшего хунгура, опрокинул, вколотил коленом в каменистую горную землю.
Бац! – проговорил кнут.
Серо-бурые всадники прыгнули к мужчине, словно волки.
Свист клинка, окровавленная голова, удары и пинки по телу, которое все больше напоминало вывалянный в грязи, забрызганный кровью мешок. Высокие кожаные сапоги с загнутыми носками наступали на пальцы, что тянулись к лагерю в поисках последней защиты от захлестнувшей человека боли.
Плач и стон женщины, которую лишили одежды и достоинства. Ее придавил высокий чернявый бес с усами, похожими на две свисающие по сторонам рта промасленные веревки. И все на глазах ее мужа. Яростный вой мужчины, прущего на клинки, хриплая речь хунгуров, приставивших ему клинки к груди. Смех их ранил сильнее, чем удары батогами.
Грот стоял, обмерши. Знал, что должен сопротивляться насилию, взывать к разуму. Выйти со словом Ессы, словно со щитом. Но сил не было: безоружный, с голыми руками, напуганный, он мог только смотреть на то, что происходило в лагере. И знал, что хунгуры его не послушают.
Вопль насилуемых женок рвал слух. Плач сверлил душу. Сгрудившиеся в загоне беглецы кричали, проклинали хунгуров, грозили им кулаками. Кто-то пытался сбежать. Его догнала стрела. У каждого из нападавших был лук – черный, узкий, странно изогнутый, оклеенный чем-то, похожим на кусочки рога. На боку или при седле – колчан, полный стрел с гранеными наконечниками, убивавшими быстро и умело.
Над лагерем рос шум. Несколько всадников в кожаных доспехах разделывали волов, ловко перерезав им глотку, так что кровь скотины смешивалась с человеческой. Снимали с туш пластами шкуру, бросали на угли шматы парного мяса.
И тогда остальные, которым, как видно, наскучило насилие, дали минутку передыха всхлипывающим девкам и женам, собрались у ограды. Двое откинули балки, закрывавшие вход, остальные – четверо – разделились на две группы, справа и слева. Посередине остановился высокий мужчина с беленым лицом, с заплетенными в косицы усами, на кауром коне с густой гривой, толстым хвостом и благородной мордой.
Двое из стоящих обернулись к пленникам, и вдруг с них словно свалились маски: они рассмеялись гортанно, весело, по-человечески.
– Хе! Хе скори тудунум! – крикнул первый. – Ат-ве уштулук! Не афрамор хунгура!
Похлопал себя по щекам, по животу, маша рукой, описывая той круги, подзывая их, напуганных. Остальные смеялись еще громче.
Никто и с места не двинулся, потому что, сказать по правде, собравшихся в ограде буквально раздавил этот искренний, легкий смех нападавших. Наконец первый – в кафтане, обшитом мехом, толстый телом и лицом – подскочил к группке, выдернул из нее за руку рослого мужика в меховой шапке, в измазанной грязью, порванной рубахе и ноговицах. По-дружески похлопал его по спине, подтолкнул к тому, что высился в седле, – наверняка старшему или командиру.
Мужик был бледен, напуган. Неуверенным движением стянул шапку; тогда хунгур бесцеремонно ощупал его плечи, живот, руки. Причмокнул, улыбнулся.
– Ук якше кол! Ук! Ук!
Снова вспышка, целая череда смешков. Тот, с раскрашенной мордой, прикрыл глаза, указал едва заметным кивком, легким движением руки, в которой держал нагайку, вправо.
Его люди поволокли мужика в лагерь, там выкрутили ему руки назад, связали их за спиной, толкнули к остальным своим соратникам. Веселый круглолицый хунгур шел к следующему. Этот был изможденным и горбатым. Седой, босой, он опирался на палицу. Кочевник сбил с его головы капюшон, ощупал мышцы, покачал головой, рассмеялся, и его снова поддержали остальные.
На этот раз белый дал знак: «влево». Кругломордый шутействовал – водил пальцем по горлу, выкатывал глаза. Смех несся в небеса, вис над поляной, сбивал пленников с толку.
Хунгур толкнул калеку к двум своим товарищам. Тот сжался, оглянулся, закричал. Боялся обмана.
«Спокойно, все идет как нужно!» – говорил, казалось, смех хунгура, он даже похлопал пленника по спине, легонько подтолкнул. Словно в ответ, двое его подручных протянули руки к мужчине. Поприветствовать?
Грот почувствовал, как у него холодеет сердце.
Калека сделал первый раскачивающийся неуверенный шаг. Потом второй, третий…
Скрежет железа, свист клинка!
Один удар. Из обрубка шеи, из пустого места от снятой головы забил фонтан крови, потом умалился, исчез, обрызгав камни и раннюю травку, выраставшую из-под них. Сбившаяся в загоне толпа заорала дурным голосом. Тем временем один из кочевников наклонился, поднял голову, стряхнул капли крови, запаковал в кожаный мешок.
Зачем?
Хунгуры подбежали к воротам в загон, вытаскивали уже следующую жертву.
Молодую женщину с ребенком – золотоволосой девочкой, что жалась к груди матери.
Толстяк причмокнул удивленно, пока тянул ее к старшему. Несчастная не защищалась, не рвалась, шла как коза под нож мясника, прижимая трясущимися руками дочку к груди.
Белое лицо хунгура было неподвижным. Никаких чувств. Кивок вправо и… влево.
Грот прочел приговор без слов. Мать в лагерь. Ребенок… не выживет.
Толстый хунгур дернул девочку, но не сумел вырвать ребенка из рук матери. Рвал, сопел, на помощь подскочили остальные. Сперва толкались вокруг матери, желая выхватить у той девочку. Потом стали широко махать нагайками.
Женщина кричала, всхлипывала, но держала ребенка окровавленными руками, прижимая дитя к груди словно железными объятиями. Отчаянно, все сильнее, судорожно, до безумия!
Вдруг малышку у нее выхватили. Плач девочки рвал душу.
И тогда Грот выступил вперед. Вырвал из-под плаща спрятанный Знак Святого Копья, поднял над головой. Пошел. Ближайший из хунгуров вскинул голову.
– Устуди, гараун! Устуди! Не тудунум! Неее!
Замахнулся нагайкой. Та свистнула словно змея, развернувшись с шипением.
– Во имя Ессы, оставьте ее! – воскликнул Грот. – Оставьте ребенка, он ничего вам не сделал! Ступайте в бездны морские, в огонь и жар, который выжжет из вас зло и грехи!
Удар пал на него, кнут окрутился вокруг руки, взрезав правое плечо и спину резкой полосой боли. Грот пал на колени, застонал, но продолжал держать Знак, вытянув его в сторону хунгура как баклер, как щит, знак судьбы.
Второй удар пал сзади. На этот раз инок свалился на бок, корчась от боли, но молча. Увидел воздетые клинки, топоры и кривые мечи, раскрасневшиеся разъяренные лица…
Хотел съежиться, провалиться сам в себя, закрыть голову руками, но сил не было. Помогли враги. Он почувствовал град ударов, обрушившихся на спину, вонь шкур и лошадиного пота, а потом жесткие пальцы вывернули его руки назад так быстро, что он даже не успел воззвать за помощью к Ессе. С отчаяньем понял, что все вот-вот закончится: здесь, на забрызганной кровью лесной поляне…
– Оставьте ребенка… – прохрипел он из последних сил. Топор навис уже над его головой: полукруг блестящего месяца, словно Халь…
Но – не ударил.
Пространство вдруг разорвал отчаянный свист пищалок, гортанные крики, все пришло в движение. Инок задрал голову так, что хрустнуло в шее, и понял, что Есса их не оставил. Глядел удивленными глазами на сцену, что разыгрывалась на поляне. Внезапно, буквально из ниоткуда, от гостинца и из лесу, выплеснулись толпы воинов. На стройных, ладных конях, куда бо´льших, чем хунгурские уродцы, с развевающимися гривами и хвостами. На глазах у Грота воины ударили в кочевников с тылу, смели их и погнали вперед, тыча длинными копьями, удерживаемыми под мышками. Метали дротики, а те на таком коротком расстоянии прошивали людей как острия смерти, сметали с седел, пришпиливали к земле убегавших, дотягивались до тех, кто искал спасения в лесной глуши.
Грот увидел вблизи каплевидные продолговатые щиты атакующих с золотыми и серебряными знаками на алых и синих полях, шлемы и шишаки с прямыми наносниками и кольчужные чепцы, прикрывавшие головы. Несколько воинов были в плоских овальных шлемах с масками, опускающимися на лицо. И почти все – в волчьих и рысьих шкурах, наброшенных на броню.
Рыцари Лендии! Лендичи!
Они прокатились по хунгурам как гроза. Рубили, кололи и топтали! Враг даже не сумел толком защититься – кто мог, тот вскакивал на коней и сбегал в лес; кто не сумел – падал, срубленный мечом. Убегали не как демоны, но как люди – бросая нагайки, мечи, щиты, украшенные костями. Лишь несколько стрел фыркнуло в воздухе, ударяя в ветки елей.
И все закончилось. Так внезапно, так неожиданно. Грот и сам не понял, когда он успел подняться. У ног его плакала женщина, прижимая к груди спасенную девочку. Раскачивалась вперед-назад. Ребенок тоже рыдал.
– Ох, инок! – застонала она. – Что же вы… вы-ы-ы…
Он наклонился, начертал у нее на лбу знак Ессы.
– Не меня благодари, но Праотца. Он блюдет нас с небес. Бывай здорова!
Он шел, спотыкаясь о трупы, о брошенные окровавленные мечи, камни, овечьи и коровьи шкуры, которые ночью служили хунгурам постелью. Шел, потому что признал одного из пришельцев. Высокий худощавый рыцарь с благородным лицом, стоящий среди победителей. В простом шлеме со стрелкой на носу, в крапчатой шкуре снежного горного волка, наброшенной на пластины доспеха. С Белой Цаплей на багряном поле щита. На прекрасном, стройном как танцовщица коне с узкой головой и большими глазами.
Домарат Властович! Королевский палатин, один из сильнейших господ Старой Лендии.
– Вельможный господин! – простонал инок, протягивая руки. – Вы меня не узнали? Я Грот из Ивна, садовник божий! Господин! – крикнул он, видя, что рыцарь хмурится, будто в гневе. – Мы встречались при королевском дворе год назад, на турнире в честь весеннего равноденствия!
– Брат Грот! – воскликнул наконец Домарат и даже хлопнул себя по лбу. – Узнал, узнал! Что же ты тут делаешь? Сдается мне, что мы спасли твою святую шкуру!
– Бегу, как и все. Стану молиться за ваши души Ессе за помощь в спасенье от демонов.
– Не такие уж они и страшные, эти демоны, – Домарат махнул на тела зарубленных хунгуров. – Гляди, и у них есть кровь в жилах. Они люди. А значит, их можно убить железом. Что же ты тут делаешь?
– Шел из Посавы, из сбора, господин.
– А мы едем три дня и три ночи, прямо с битвы, – проворчал рыцарь.
– Это правда, что говорят?
– Правда, правда, – Домарат смотрел в сторону. – Наш владыка, король Лазарь, мертв. Хунгуры отрубили его святую голову, когда он не захотел бить челом их кагану.
– Праотец, убереги нас от зла! – простонал Грот. – И что теперь? Куда…
– Беги, спрячься, где сумеешь, брат. Никто не встанет против них, разве что в Старшей Лендии, под Старой Гнездицей. Да что я стану тебе рассказывать, мы бежим не как рыцари, лендийские властители, а как разбитое войско. Бежим, потому как за нами идет целая хунгурская орда. Не будут милосердны к домам и сборам. Особенно к сборам. Сровняют с землей каждое село отсюда и до Дуны.
– Они прошли через горы? Как это?
– Господарь бил им челом! – крикнул другой рыцарь, в испятнанной кровью кольчуге, с бледными злыми глазами. Он все время трясся в седле, а его непокой, испуг – страх – передавался и коню: тот дергал головой, рвал удила, крутился, вертелся, пытался присесть на задние ноги. – Мирча Старый нас предал! Затворил Нижние Врата перед недобитками с Рябого поля, но отворил их перед хунгурским каганом.
– Не пугай нашего брата, милсдарь Фулько, – проворчал Домарат. – Он и так едва от смерти ушел. Часть орды пошла вперед. Те, что здесь лежат, только предвестники бури. Перешли хребты Санны, идут Подгорицей. Яростны и злы. Меры в насилии не знают.
– Будь проклят Мирча Старый в дому и на подворье! Будь проклят в городе и в поле, сидя, стоя, пока ездит, пьет, работает и спит! Будь проклят так, чтобы ни одного целого члена у него не осталось, – голос Фулько вздымался все выше, переходя в крик, – от маковки до самой стопы! Пусть вывернутся из него внутренности, а мясо его пусть источат черви. Будь проклят он купно с Чернобогом-предателем и Волостом-лжецом. С Продосом, мерзким карликом, и с Ганной кривоклятвенной! Проклят с теми из наших, кто опоздал биться с врагом и не встал на Рябом поле, вызвав ярость врага!
– Хватит уже, Фулько, – успокоил его Домарат. – Бредишь.
– А как хунгурам не быть в ярости, – говорил, как бредил, бледный рыцарь, – когда Милош Дружич убил на Рябом поле их кагана, Горана Уст-Дуума. Убил коварно, не по-рыцарски, притворяясь, что хочет бить ему челом, принести клятву, а сам за пазухой спрятал стилет.
– Ну да, – согласился Домарат. – Дурно он поступил. Хунгурское проклятие на всех нас падет. Кровь за кровь.
– Мы должны покарать потомков Милоша, чтобы королевство не страдало, мы должны убить их или выдать хунгурам…
– Ты говоришь как язычник, Фулько, а потому лучше уж молчи! – отрезал Домарат.
– И что же мне делать? – простонал Грот. – Посоветуй, добрый господин.
– Пехом, да по дорогам, забитым беглецами, ты далеко не уйдешь. Догонят тебя и убьют. Но есть способ. Ищи спасения в сильном, укрепленном граде или в замке. Хунгуры их не осаждают, спешат сильно. Хотят занять столицу, залить всю страну и только потом начнут расправляться с такими вот гнездами.
– Тут недалече, ежели господа позволят, – вмешался молодой оруженосец в кольчужном капюшоне, отброшенном на спину, и с Паношем на щите, – есть большой град, зовется Дзергонь. Мили две отсюда, к востоку от шляха. Недавно его построили. Там будет безопасно.
– Верно. Да ведет тебя Есса, – сказал Домарат. – Но по пути будь осторожен, – рыцарь склонился в седле, Грот увидел вблизи его серые уставшие глаза. – Мы по селам да хуторам дурные вещи видели. Язычество восстало, стоило королевству пасть. Старые боги вспоминаются. Возвратятся и… сожгут сад Праотца, ходя которым, учил он нас закону, когда были мы детьми, – договорил он задумчиво.
– Но не корни, от которых по весне свежим ростком снова возродится единая вера.
– Было бы только кому ее возрождать. Пусть с тобой пребудет удача.
– Господин! – застонал Грот. – Заберите меня с собой! Прошу смиренно.
– Мы идем прямиком к Старой Гнездице, и времени у нас нету. Не беру женщин и братьев, потому что иначе мы бы и за месяц не дошли.
– На коленях молю…
– Нет.
Все надежды Грота рухнули в пустоту. Он хотел отвернуться, однако Домарат прихватил его за плечо.
– Прежде чем меня проклинать, погляди сюда, брат. Погляди и уразумей.
Развязал ремни и откинул клапан сакв, подвешенных через шею коня. Грот заметил блеск золота, смешанный с синим и зеленоватым отсветом сапфиров, изумрудов и жемчуга. Дольчатые листья дуба на тяжелом, обернутом тканью обруче… Слова так и не сорвались с его губ.
– Знаю, что ты не предашь, да и мы успеем уехать далеко. Везу это с поля боя в Старую Гнездицу. Не могу задерживаться дорогой. И теперь ты знаешь, отчего так. Гневош! – вскинул рыцарь голову. – Труби сбор. Нет ни минуты.
Грот бессильно стоял и смотрел, как Домарат, Фулько и остальные панбратья-рыцари собирают оруженосцев и пахолков, как формируют колонну, а потом отправляются на мокрых, уставших лошадях на северо-запад, к Старой Гнездице, увозя в сумах корону короля Лазаря, который милостью Праотца и проклятием хунгурских кривых клинков покинул свое великое и преславное королевство.

2

И снова он топтал дороги, ведшие на запад, шел среди буро-серой толпы беженцев, толкаемый, гонимый, опережаемый всадниками, повозками и телегами, запряженными низкими мохнатыми волами.
При взгляде на дорогу могло бы показаться, что вся Младшая Лендия, Подгорица, а может, и Монтания высыпали на шлях, убегая от близящейся тучи хунгуров. В толпе были, по большей мере, селяне и невольники – шли целыми семьями в сорочках, рубахах, в плащах, женки в чепцах и с косами, обернутыми вокруг головы, тянули за собой детей. Мужчины волокли узлы с добром, вели бурых коров с увенчанными буйными рогами головами, дети погоняли стада гусей, курей, уток, дорогу забивали целые отары овец, гурты коз, тележки, что волокли смерды и на которых восседали целые семьи. И повозки, редко когда запряженные конями.
Потная, разгоряченная толпа, провонявшая страхом, легко впадающая в смятение. То и дело они миновали лежащие на обочине тела или стонущих стариков, женок, плачущих детей, которые не выдерживали убийственного темпа. Несколько раз, после дуновения ветерка, после взблеска весеннего солнца или далекого ржания лошадей, раздавался испуганный отчаянный вопль: «Хунгуры! Хунгуры!». Тогда вся эта масса рвалась вперед в отчаянном беге, люди спотыкались, топтали один другого, а тех, кто падал, просто давили колесами повозок, семьи бросали узлы и корзины, оставляли животных и мчались к лесу, спотыкаясь, вереща, молясь и плача – и всякий раз совершенно зря. Кочевников пока что видно не было.
Грот шел, чувствуя, как рвутся его чижмы. Плотно запахнулся бурым плащом из толстой шерсти, застегнутым на плече; на спине тащил он небольшой узелок с горстью коржей, глиняной бутылкой с питьем – все завернуто было в овечью шкуру. Сперва пытался нести утешение и помощь людям, потом спрятал Знак Копья под рубаху. Поскольку слух, о котором вспоминал Домарат Властович, становился жестокой истиной.
Сперва показался деревянный сбор – разрушенный и сожженный. По закопченным доскам, из которых торчал железный Знак Копья, Грот понял, что некогда тут произносили заветы Праотца. Пепелище было еще теплым, над обугленными балками еще поднимались дымки. Странно одиноко выглядел пустой, весь в белом цвету сад вокруг здания, гудящий от пчел и прочих насекомых.
Новые картины накладывались одна на другую. Мертвый инок со слугами – бежавший, как и Грот, от хунгуров, но повешенный на дубу, с растопыренными, одеревеневшими босыми ногами, покачивающийся локтях в десяти над толпой беженцев. Презрительно брошенный в пыль Знак, который садовник поднял под злыми взглядами людей.
А потом опустошенный рыцарский палаций – вырубленный святой сад, выброшенная посуда, столы и лавки, порубленные… вовсе не хунгурами, но большим отрядом вооруженных свободных селян, разбивающих вдребезги горшки, рушащих храм, словно после поражения высоких господ и братьев-иноков лес снова вспоминал о своем.
Плачущий ребенок при теле мертвой матери – хотя не понять, отчего она погибла в дороге, поскольку Грот, наклонившись над мальчиком, не увидел на ее теле ран. Протянул к нему руки, чтобы утешить его, и тогда кто-то толкнул его в бок, мужик в бараньей шапке схватил мальца, поднял его и сбежал – в лес, не оглядываясь.
Мир закончился, когда не стало власти; он дичал без закона и света Ессы. Показывая всем вокруг, что Грот и его братья-Единоверцы были как садовники, подрезающие плодовые деревья, чтобы не появились на них дикие отростки.
Но были картины и получше. Низкий, худой вольный кмет с женой и дочками перед хатой на перекрестке. Раздавал воду и молоко, совал подойники прохожим. Знак Копья у него был поверх одежды, на цепи, на шее.
– Отчего не бежите? – спросил Грот. – Хунгуры едут! Я их видел!
– Если уж нам гибнуть, так вместе, – мужик оглянулся на жену и детей. – На отцовой земле… на своем. Пейте, брат, пейте, свежее, только из-под коровы.
От человека к человеку бежали все новые слухи о кочевниках. Что те перескочили через горы на крыльях бесов. Что едят детей, убивая каждого живого. Что это кара за то, что люди оставили старых богов – гнев Чернобога и козни его ублюдочного сына, Волоста. А потом шептали, что некоторых хунгуры щадят, забирают с собой как рабов.
К счастью, через милю Грот и сам свернул на восток, на дорогу, о которой говорил оруженосец Домарата – в Дзергонь. Сразу почувствовал облегчение, поскольку на этой дороге людей почти не было. Только раз или два он миновал отдыхавших на обочине беглецов – целые семьи в рубахах и шкурах, еще поравнялся с отарой овец. Он устал, был измучен, чижмы его распадались в клочья – едва ли они были полезны для шляха, скорее, пригодились бы, чтобы прохаживаться по сбору да в саду; чтобы ходить по выложенным деревянными бревнами – мостками – улицам Посавы. По застеленным мягкими коврами комнатам придворного палация.
Он сжимал зубы и шел, а порой и почти бежал – а дорога вилась лентой то вниз, то вверх. Когда она спускалась, Грот оказывался на привычной мозаике разноцветных полей, то зеленых, то светло-серых, припорошенных белизной цветущих деревьев и зарослей или же окрашенных в легкую зелень ползущими побегами боярышника и терна. Когда же тропа уходила вверх – вела прямиком в буковые леса на вершинах гор.
За одним из бесчисленных поворотов Грот вышел из густой чащи прямиком в долину, в которой блестели серебряными извивами воды Санны. Увидел Дзергонь во всем его величии: стоящий на холме между рукавами реки, приступный лишь с востока. Огромные валы вставали почти до неба, укрепленные дубовыми и еловыми колодами, снаружи облицованные ломаным бурым камнем. На самом высоком месте был главный град и палаций, чьи крыши были крыты дранкой и бросались в глаза на фоне темных валов и остального города. Ниже к стене жалось широкое подгородье с густо стоящими хатами и хозяйствами. С торчащим наискось над колодцем плечом «журавля». В небо поднимались три узкие полоски дыма.
Грот бежал к Дзергоню, словно у него выросли крылья. С холма в яр, из яра на поле, свежевспаханное «клеткой». Уже почти вставали перед ним крытые доской врата, мост на столпах, перекинутый через Санну и под острым углом заворачивающий влево, к воротам. Башни над ними украшал прибитый над входом огромный череп оленя с ветвистыми рогами. Видя, под чем придется пройти, Грот почувствовал странный холод. Это был языческий знак. Потому он бежал все медленнее, вглядываясь во все это, а потом и вовсе остановился.
Перед воротами, на мосту, на берегу реки, бурлила толпа беглецов. Беженцы кричали, окликали стражу, махали в сторону валов, на которых блестели шлемы воинов. Кто-то просто сидел на берегу, оставив скарб, равнодушный ко всему, спрятав лицо в ладонях, трясясь в черном отчаянье, выкрикивая немые жалобы в сторону Дзергоня.
Врата были наглухо заперты. Никто не впускал людей, собравшихся с той стороны реки, никто не призрел их, будто милосердие исчезло, выдутое первыми же порывами ненавистной хунгурской бури.
Грот шел с бессильно разведенными руками. Слышал крики людей и прислуги, стоны серой толпы, в которой виделись даже наряды благородного люда и сорочки, обшитых тесьмой.
– Впустите нас! – рвалось из глоток. – Мы погибнем! Милосердием Ессы…
С валов никто не отвечал, хотя наиболее отчаявшиеся из беглецов подбегали к воротам, лупили в них кулаками, а подростки и дети бросали камни. Никто не отвечал.
Грот протолкался на мост. Ему стало все равно. Есса желал, чтобы он добрался до этих мест, а значит, умереть он не мог. Чувствовал, что еще нужен, должен выжить!
Не знал, как долго он стоял в толпе на мосту, чувствуя затылком все тяжелеющий жар солнца. Ног он почти не чувствовал, тело напоминало о себе болью и усталостью. Но он проталкивался вперед, пользуясь тем, что порой некоторые – особенно мужчины – возвращались, потеряв терпение, из-под ворот или садились, уставшие.
И вдруг, когда солнце уже взобралось высоко в своем упорном странствии по небосклону, сзади началось движение.
– Хунгуры! Бегите! Впустите нас! Ради всех богов!
Помост перед воротами превратился в ад. Волна беглецов понесла Грота под украшенные черепом врата. Он отчаянно сражался, чтобы его не вытолкнуло из толпы на край помоста, чтобы не оказаться ему в холодных водах Санны, а чуть позже – чтобы не дать прижать себя и раздавить о камни стены.
И тогда свистнули стрелы, а на противоположный берег выплеснулась коричнево-черная волна. Всадники! Они росли на глазах.
Толпа завыла – люди не желали оставаться в бессилии под запертыми воротами. Испуганные, бросали палицы да узлы и прыгали в воды Санны, поддерживая детей, орали, грозили несгибаемому Дзергоню.
Расталкивая людей и топчась по телам, спотыкаясь о лежачих, Грот оказался близко, на расстоянии вытянутой руки от грубо тесанных, украшенных толстенными шляпками гвоздей ворот. И тогда, как ни странно, Есса услышал его молитву. Створки вдруг слегка разошлись, создав щель – как раз для человека!
Он, под крики первых из беженцев, протиснулся внутрь; сражаясь с четырьмя другими, пролез в щель.
– Половина от дюжины! Только половина от дюжины! – орал кто-то сверху. Грот поднажал на человека впереди – на вонявшего жиром, страхом и грязью смерда в соломенной шапке, опрокинул его, а напор толпы прижал его к бревнам боковой стены башни.
Он был в шаге от входа, бился отчаянно, толкался, тянул руку – и тогда кто-то ухватил его за ладонь, дернул, вырвал из моря орущих, кричащих, напирающих тел, перетянул через порог – предпоследним.
Грот оказался в кругу стен.

3

Дзергонь приветил инока ударом по голове: палкой в руке битого оспой воина в старой кожанке. Градские стражники не слишком-то отличались от хунгуров. Беглецов, которых они впустили во врата, тех, кто ожидал всего, только не такого отношения, погнали ударами палок и древков копий куда-то меж домами. На майдан, отмеченный высоко торчащим журавлем. Крики и вопли загонщиков. Квадратные тупые морды стражи – как маски язычников. Вдруг земля под ногами Грота исчезла, и он полетел вместе с остальными вниз, в яму. Стражники захлопнули над ними дубовую решетку, встали на карауле с копьями на плечах; один посвистывал и о чем-то говорил сам с собой. Инок, ощущая боль, поднялся из грязи и сора. В яме было мокро, на дне плескалась вода – тут можно было лишь стоять, опираясь о глинистые стены.
– Что вы делаете? – воскликнул кто-то. – За что? Мы не хунгуры!
– Выпустите нас, чтоб вас лесной бес…
– Милости!
Ответ пришел быстро. Один из стражников равнодушно глянул в яму и сплюнул на головы узникам. Пожал плечами, словно бы ему не было до этого никакого дела, и отошел – так, чтобы не видеть плененных.
Никто ничего не понимал. Грот впустую расспрашивал товарищей по несчастью. Их приняли за лазутчиков? За больных? Что, ясный бес, вообще творится в этом Дзергоне?!
Разгадка пришла в сумерках. Они стояли, озябшие, по щиколотки в воде и грязи. Невысокая женка в бурой камизе, с заплетенными вокруг головы косами, тихо плакала, а бородатый мужчина ее успокаивал. Остальные ждали.
Наконец, со скрипом поднялась решетка. Один из воинов спустил лестницу – не глядя, как и на кого та упадет. Махнул приглашающе рукою. Грот поднимался третьим. И сейчас же пожалел, что выставил голову из ямы.
Снаружи ждала городская стража. Хватали каждого, выкручивали ему назад руки, вязали крепким ремнем. А потом – гнали узкими улочками, выложенными деревом, меж сбившимися на подгородье бревенчатыми домами; серые стрехи опускались так низко, что порой приходилось склонять голову, чтобы не зацепиться. На площади посреди града уже стояла толпа. Серо-белые рубахи гридней, бурые да зеленые накидки слуг и хозяев. Шлемы и шишаки стражников блестели в свете факелов.
Никто не кричал и не повышал голоса. Толпа была молчалива, но не враждебна, не бросалась камнями либо горстями грязи.
Грот почувствовал рывок. Двое гридней подхватили его под руки. Отволокли недалеко – у колодца виднелся ряд из шести толстых кольев. Инока прижали спиной к одному из них.
– За что?
Когда ему выкручивали – больно – руки за спину, избегали его взгляда, как побитые псы; он почувствовал, как вяжут его ремнями к столбу. Плохо обскобленное дерево терло и царапало спину. Рядом он слышал крики и стоны прочих – их привязывали к столбу точно так же, как и его.
Вдруг послышался шум и движение. Из толпы вышел высокий худой мужчина в железном чешуйчатом панцире, из-под которого выступал краешек богатой красной стеганки. Старый, с длинными седыми волосами, свисающими по обе стороны сморщенного, с залысинами, лба. Смотрел неприязненно, и Грот почувствовал в нем силу. Силу злую, нечеловеческую, неясную. Языческую. Силу бескрайнего леса, из которого Праотец века тому назад вывел своих детей. Силу тех времен, когда он вырубал в чаще место под поля, селения, замки и грады. За незнакомцем стоял вооруженный гридень в кожанке, держа длинную жердь со станицей – языческой хоругвью в виде оленьей головы, украшенной огромными рогами – ровно такой же, как на воротах города.
– Я не приветствую вас и не говорю доброго слова, – сказал старец мощным голосом. – Вы тут чужаки. Не нашей крови. Никто не приглашал вас в Дзергонь. А если уж вы тут, то должны подчиняться нашим законам. Нынче снова приходит Халь. Нынче – Пустая Ночь. А потому – главенствует над нами Закон Непокоя.
Грот почувствовал, как желудок у него подступает к горлу. Губы шептали: «Есса, будь со мной», а руки напрягались, чтобы разорвать путы. Тщетно.
– Меня зовут Стурмир, и я тут комес и владыка высшего слова. Непокой – вековечный, словно мир, словно бор, словно лес. Вырезанный старыми богами в камнях, тут, где нынче стоит Дзергонь. Пользовались им до того, как пришли лендичи из Старой Гнездицы, прежде чем Моймир очертил границу огнем и железом. Закон простой, как единое слово. Крепкий, как поволочная дань, как десятина, перевоз и подворное. Когда приходит час непокоя, час крови, час топора и огня, град – око´л – жертвует одним, чтобы другие могли жить в мире. Нынче – эта ночь и этот час. Эта минута. Ваша кровь и ваша жизнь спасет наш прекрасный Дзергонь. Наш единый око´л, наш мир.
– Праотец! – застонал Грот. Его принесут в жертву вместе с остальными! Прольют кровь в честь старых богов. Язычество! Оно возрождалось всюду, словно дикий, ядовитый плод на здоровом древе.
– Халь восходит, Стурмир! – возгласил бородатый старец в венце сухих дубовых листьев. Наверняка волхв или слуга лесных бесов. – Поспешим, люди, по домам. Тщательно затворим окна, и пусть никто не высовывается наружу. Станем ждать рассвета.
– Рассвета! Ждем рассвета! – подхватило несколько голосов.
– По домам! – загремел Стурмир. – Пусть по избам горят огни. Собирайтесь вместе, затворяйте окна и двери! До самой зари!
– Рассвет нас спасет, – подхватил волхв. – Принесет очищение. По домам, братья! И побыстрее!
И вдруг, о чудо, толпа начала растекаться, исчезать по улочкам. Они, оставшиеся, слышали щелканье запираемых окон, скрип деревянных петель, на которые были насажены двери, громыханье опускаемых засовов, последние поспешные шаги, лязг оружия, а после установилась тишина, от которой звенело в ушах.
Спускались сумерки, а Халь, луна призраков и духов, светил все сильнее, будто не желая уступать места солнцу. Тени под хатами углублялись, а потом из укромных уголков око´ла принялся наползать мрак.
– Есса, что они с нами сделают? – рыдала женщина.
– Тише! Тише, Редовия! – стонал ее муж. – Дай мне только время, я тебя освобожу!
– Праотец, спаси нас и пребудь с нами, – молил кто-то из пленников.
– Проклятые сучьи дети! Вы, кобыльи полюбовники! Выблядки городских шлюх, Велес вас на хрену вертел! Хер вам в сраку, мудаки! – орал, кажется, последний в ряду.
А потом замолчал, потому что почувствовал то же, что и все. Резкий внезапный холод, а вместе с ним – запах леса, вонь гниющей листвы, шерсти, диких трав, растений. Буйная, рвущая, вызывающая в памяти образ животного, запретного аромата женского лона.
Грот почувствовал знак, присутствие, которое порой ощущал в глубине лесной чащи. Ледяной, холодный клубок мыслей, дикой воли, безумия и уничтожения. Пришел ужас. Все дергались, тряслись у столбов, губы Грота не хотели слушаться, а потому он повторял в глубине своей души и сердца, словно спасение: «И выведи нас, Есса, из глубокой чащи. Зажги нам свет в пути, чтоб были мы в безопасности от искушений злого Волоста. И от его бесовского помета. Выведи нас туда, где выстроен сбор Праотца. Напомни нам наши права, отпусти грехи и проступки наши, чтобы не искушал нас бес и лес, знаки и кумиры».
Что-то прошло слева от инока. Медленно, как кот, а не как призрак. Голое, гибкое, на четырех лапах, из которых с каждым движением высовывались, будто корни деревьев, когти, втыкающиеся в землю. Укутанное в дикий хмель и плющ; с раскидистыми рогами, словно у оленя-вожака. С длинной мордой, волчьими клыками, размазанное, словно бы между ним и Гротом была стена разодранного, волнующегося тумана.
«Конец, конец, конец!» – стонал безголосо инок. Его, как и остальных пленников, охватило ледяное спокойствие.
Создание замерло, голова быстро обернулась: вправо, влево. Глаза светились как фонари.
Оно выбрало!
Прыгнуло как злая тень, как мара! За этот единый миг Грот помер и родился наново.
Думал, что тварь бросится на него, но так не случилось. У него не нашлось отваги, чтобы жертвовать собой за остальных, страх был слишком велик…
Тварь одним движением сомкнула челюсти на теле Редовии. Он отчетливо услышал влажное, жуткое чавканье, будто кто-то кинул кусок мяса в грязь. Рядом закричали, заорали жутко; крик тут же оборвался, когда тварь дернула башкой, вырывая женщину из пут, которыми та была привязана к столбу. Там, где веревки держали слишком крепко, – уступало тело и кости.
Раскачивая окровавленным мешком, который еще миг назад был живым существом, чудовище ринулось во тьму, исчезло за спинами привязанных. Его хвост мелькнул между столбами, исчез во мраке.
Все стихло. Только Халь слал сверху красное свечение.
– Ре-е-еда-а-ана! – надрывался мужчина с бородой, муж похищенной, принесенной в жертву девушки. – Я отомщу! Во имя всех богов, бесов и чертей. Ессой клянусь, да пусть бы и невзирая на Ессу.
Поднялся ропот, потом шум, гомон, скрип дверей, топот ног по деревянным мосткам. Вокруг них стало тесно от оружного люда, от жителей, невольников, слуг, детей и женщин. Кроваво светили факелы.
Грот почувствовал, как узы ослабляются, вытянул окровавленные, одеревеневшие руки, распрямил их, сделал шаг. Большего ему стражник не позволил. Снова его схватили за руки, дернули, поволокли в сторону ямы на подгородье. Рядом, позади, он слышал яростные вопли мужа Редовии, который бросался на городских, бился в их жилистых объятиях.
Их волокли по деревянным мосткам, по грязи и навозу в тюрьму. Всех, но не Грота. На его пути вырос высокий как дуб вооруженный человек в кольчуге и вышитой на груди сюркотте. Он без слов махнул рукой. Стражники изменили направление, быстро, почти бегом повели его к высоким хоромам из тесаных бревен, соединенных в охряп, крытых дранкой, а не соломой. Скрипнули отворяемые двери в проездные сени, заскрипела петля очередных ворот – ведущих в комнаты. Горожане втолкнули инока за порог, приложили для порядка палицей по спине, и… их руки исчезли с его плеч, словно лишний груз. Грот остался в комнате один.

4

Внутри царил полумрак, разгоняемый нервным отблеском огня в глиняной печи в углу, огоньками нескольких смоляных лучин, дающих больше дыма, чем света, и одиноким светильником, поставленным на грубо тесанном столе. Комната была большой, со стенами из плоских колод, обвешанных шкурами кабанов и медведей, а также гобеленами. Выглядела как рыцарское обиталище, а не хата в Дзергоне где-то на краю света. Тут был стол, лавки под стенами. И даже деревянный шпон на потолке на половину помещения.
Было пусто. Стражники не вошли внутрь, оставив Грота одного. Ну, может, не совсем. Увидев его, со скамеечки встала стройная женщина. Указала на лавку и стол. Он смотрел, удивленный, сразу оценив ее очарование, хотя это не пристало человеку его положения. Женщина была зрелая, но время не убило ее красоты, засушенной солнцем и ветром, продленной за охотой в поле и в бору, верхом на лошади.
Знатная госпожа – он понял это по ее лицу, по черным волосам, заплетенным в длинные косы, что выглядывали из-под диадемы на голове. Смотрел на вышивку придворного платья, спадающего до стоп, с широкими рукавами, обшитыми каймой.
– Приветствую, отче Грот. Я приказала приготовить для вас ужин.
Откуда они знали друг друга? О, Праотец, это дурной знак! В этом городе не любили Единоверцев, не преклоняли колени пред Знаком Святого Копья Ессы, а потому Грот предпочитал не выделяться. Он уже видел, что происходило в сборах, которые покидал Праотец и перенимал Волост.
– Вы меня узнали, благородная госпожа? Откуда, если могу… и кто вы?
– Зови меня госпожой Венедой. Я выкупила вас из ямы, но поблагодарите позже, а пока что садитесь за ужин, отче.
Красивый голос, чуть хриплый. Властный. Такую нелегко испугать; и наверняка еще сложней добиться ее благорасположения.
Он уселся за стол, где приготовили истинный пир. Хлеб, настоящий, испеченный на закваске, круглый, в трещинках. Рядом в миске – молодой мед, который звался патокой, пончик со сливами и сметаной. Оловянный кувшин – наверняка с вином, которого он и не пробовал вот уже две недели, – закопченная твердая емкость, утка или каплун, запеченный в глине. И еще – горячая репа, просяная каша со сметаной; яства, которых за дни бегства он не видывал.
Он сидел, а Венеда пододвинула глиняную миску, прикрытую льняным полотенцем. Он машинально принял ее, отбросил материю и…
Внутри был толстый кованый гвоздь. Железный. Удивленный Грот взял его в руки.
– Я знаю о вас все, инок Грот, – сказала она притворно милым голосом. – Я видела вас в сборе в Посаве. Вы прячетесь под одеждой простого селянина… И правильно делаете, поскольку тут вы места себе не нагреете – с того времени, как комес Стурмир вернулся к старой вере. Я также знаю, что вы были рыцарским человеком, прежде чем принесли обеты.
Грот отложил гвоздь на стол, взял хлеб, оторвал кусок. Налил себе вина.
– Этот гвоздь, – продолжала она, – для стрыгона. Того самого, что едва вас не убил; того, что наведывается в город всякую ночь. Вы найдете его и убьете. Так вы отблагодарите за то, что я выкупила вас из ямы.
– Или?
– Или Стурмир узнает, кто прятался в его окóле. И как думаете, чье мясо достанется тогда чудовищу в следующий раз?
Грот равнодушно потянулся к запеченной глине с птицей внутри. Ударил по столу, раз и другой. Поверхность треснула. Он освободил мясо, отрывая куски глины и догадываясь, что за птица попалась ему в руки.
– Вы слышите, что я говорю?! – почти крикнула женщина. – Вас замучают, четвертуют, заставят страдать… А потом отдадут стрыгону, если вы выдержите…
– Бегите, госпожа, к Стурмиру как можно быстрее, – проворчал он с полным ртом, понимая по вкусу, что это утка. Оторвал крылышко, обгрыз неторопливо. Заел хлебом, запил вином. – Может, успеете, пока я не закончу жаркое. Если вы знаете, что некогда я был рыцарем, то должны помнить, что я нечувствителен к угрозам и шантажу. Я оставил пояс и остроги перед воротами сбора Праотца. Я не боюсь угроз.
И вдруг женщину охватила ярость, будто в нее вселилась душа мавки. Она прыгнула к иноку, вскидывая руки, ногти блеснули, будто когти! Будь он ее невольником – наверняка порвала бы его. Но Грот не испугался, даже не отшатнулся. Схватил Венеду за запястье правой руки, сжал, придержал.
– Сядь, госпожа, – сказал он. – Не сей непокоя. Я инок, учитель, садовник Праотца, а не дворняга, которой можно приказывать. Хочешь, чтобы я уничтожил стрыгона? Зачем бы, проклятие, мне пытаться это сделать?
– Потому что ты инок божий. Ты ел плоды в саду Праотца. Твоя повинность – охранять нас от зла, которое приходит из леса. «Средь диких боров вознес я сбор ваш, – почти пропела она строфы Символа веры Ессы, – чтобы свет мой охранил вас от бесов Волоста». Ты – ученый человек, а только такой и может одолеть чудовище. В око´ле прячется немало женщин, стариков и детей. Если мы выйдем отсюда, хунгуры устроят нам резню. А если останемся, то нас пожрет стрыгон, рожденный в неправедности и тьме!
Она говорила задыхаясь: была так близко, что он на миг ощутил – или же ему только так показалось – запах ее тела. Потому он прикрыл глаза, стиснул на миг зубы, чтобы избавиться от воспоминаний, что грызли его, подобно волкам.
– Со стрыгоном – непростое дело. Не получится, как в сказках, позвать дурачка с мечом, чтобы тот убил тварь за два скойца. Жизнь – не сказка, но дорога, с которой не возвращаются. Железо, серебро или золото не убивают упыря, восставшего из могилы. Стрыгон появляется, когда кто-то совершает большое зло, он приходит как следствие этого подлого поступка. Чтобы его уничтожить, необходимо устранить источник греха, и тогда тварь уйдет, успокоенная, и вернется в замирье. Потому, – он потянулся за кубком с вином, – кто в Дзергоне совершил нечто настолько жестокое, так обидел другое существо, что оно вернулось после смерти?
– Я не отсюда. Стурмир – это мой родственник. Дал нам укрытие. Он тверд в язычестве, и если узнает правду о тебе…
– Ты весьма уверена, госпожа, что я поддаюсь шантажу. Ты слишком смела!
– Я кое-что тебе покажу. Пойдем!
Взяла его под руку и подняла с лавки. Провела инока под стену, где на постели лежал некто, завернутый в шкуры.
Грот увидал маленького мальчика – едва ли шести, может, семи весен, – он свернулся под волчьими шкурами, с прикрытыми глазами, с волосами, постриженными под горшок – на одном уровне на затылке и над ушами. Малой спал. Спокойное личико, чуть раскрытые губы, олицетворение тишины и благости. Грудь его слегка приподнималась.
– Это Якса, мой единственный сын, – сказала Венеда, наклонилась над мальчиком, поцеловала его в голову. – Мы сбежали от орд, и если мы выйдем отсюда, нас убьют хунгуры. Убьют страшно, из мести, яростно, с ненавистью. С наибольшей болью, какую только этот помет Чернобога сумеет причинить. Потому что мы – Дружичи. Мой муж, мой господин, отец Яксы, убил на Рябом поле высшего кагана. Мы – его крови и плоти. Помоги нам! Мы действительно не можем отсюда выйти. Ты не слушаешь угроз – послушай же мольбу! Смилуйся, иноче!
Грот положил руку на голову спящего мальчика и сказал:
– Хорошо бы, чтоб из праха и костей рыцарей на Рябом поле встал мститель.
– Хорошо бы, чтоб такого не случилось, – пробормотала она, – иначе не останется в мире ни одного Дружича.
И вдруг пала на колени. Буквально: на оба колена, перед Гротом, целовала его в руку, прижимала к губам, а в глазах ее он видел слезы.
Эти глаза напомнили ему кое-что. Из-за таких же он некогда принял обеты, отбрасывая прошлое, словно поношенный плащ.
Из-за таких глаз у него всегда случались неприятности.
– Ради этого мальчика… я сделаю это. Да пребудет с ним сила Ессы… как и со мной. И с тобой, сестра.

5

Следующий день выдался мрачным и серым, словно близились дзяды, а не весеннее равноденствие. Солнце еще не вышло из-за туч, накрапывал легкий дождик, превращая землю в городе, стоптанную сотнями ног, в болотистую, глинистую грязь, перемешанную с конским и коровьим навозом. Женщины не выходили из домов ткать лен, не скрипели гончарные круги, не звенели молоты в кузнице. Все попрятались в домах, окруженных клубами седого дыма.
Око´л был богатым. Тут были мастерские, каких не встречалось во многих из замков. Улицы без мусора и человеческого дерьма, потому что нечистоты сливали в дубовые желоба, куда стекала дождевая вода с крыш. Колодцы с чистой водой и источник, откуда по долбленым стволам и трубам воду распределяли в важнейшие места. В каждой хате – глиняная печь, дым от которой уходил прямо в отверстие в крыше. Амбары, хлева и скотные сараи.
Был почти полдень, когда инок выбрался на обход око´ла. Начал он с майдана, где вокруг журавля расставлены были шесть жертвенных столбов. Третий – окровавленный. Кровь впиталась в мокрое дерево, проникла в его слои, словно ужасное напоминание; Грот все еще слышал жуткий вопль Редовии и глухой, бессильный крик ее мужа.
Вдруг под докучливым дождиком Дзергонь с его серыми стенами хат, выныривающими из грязи как ядовитые грибы, показался ему бездной. Уставшие, согбенные люди выглядывали из дверей, словно крысы, быстро пробегали уличками, словно кто за ними гнался. Стрыгон. Его присутствие, неощутимый смрад стояли над око´лом словно проклятие. Он ждал ночи, чтобы прийти снова. Интересно, кого нынче принесут в жертву?
Грот сжал кулаки. Он проявил трусость, он не должен был позволять такого – как инок, как жрец Праотца.
«Ты не станешь красть и блудодействовать в сборе отца моего. В том, что выстроил я средь лесной глуши. Не посягнешь на жизнь ближнего, поскольку всем я дал поровну».
Законы нынче казались пустыми словами. Он стоял здесь, посреди око´ла, небольшой сбор из грубых колод, с башенкой. Сад был вырублен, сожжен. Кто-то терпеливо подкладывал огонь под яблони, пока те не превратились в обугленные обрубки. Но из земли их вырвать так и не сумели. Вросли они глубоко, как истинная вера.
Грот заглянул в сбор, чтобы сразу отступить. Там, где должен был стоять камень со Знаком Копья, которым Бедда убил Ессу, избранника Праотца, высился мрачным валуном грубо отесанный болван языческого Стрибога. Стоял неподвижно, не вросший еще в землю, держа в левой руке рог, а в правой – огромный лук. Божество стрелков – как ветер раздавал дары и далеко нес стрелы. Двое людей с пустыми глазами, светлыми, стриженными под горшок волосами и усищами, заправленными аж за уши, обвешивали идола дарами. Мечами, сегментированными поясами воинов, колчанами и прямыми луками, набрасывали проткнутую, распоротую по бокам, чуть проржавевшую кольчугу. Таблички с законами на стенах покрыты были слоем глины. Выдавили на них языческие резы, представляющие старых богов: Мокошь и Карса, чьи изображения хранились лишь на камнях, в отличие от молодых, вытесанных из дерева.
«Не станешь кланяться богам из камня и дерева…»
Он обернулся и хотел уже выйти, и тогда что-то свистнуло; в стену сбора, ставшего храмом, воткнулась длинная перистая стрела. Железный наконечник был с косым крюком – редко виданным у лендичей и вообще у ведов.
В десяти шагах от него стоял Стурмир. Инок прекрасно видел его полысевшую ото лба голову, длинные волосы, которые спадали по сторонам черепа. Подозрительные глаза. За его спиной – двое воинов, в шлемах из Скандии, с забралами на лоб и лицо, с отверстиями для глаз. Воины опирались на топоры, комес же опустил лук, ступил ближе, встал в шаге, холодный и мокрый от дождя.
– Едва Венеда выпросила для тебя свободу, как ты принялся разнюхивать, чужак?! – заговорил Стурмир.
Грот схватил стрелу. Вырвал и сломал в кулаках, больших, как булыжники. Выше Стурмира на голову, он наверняка вызывал как беспокойство, так и злость.
– А может, – оскалил желтые зубы комес, – ты поддерживаешь Единоверцев? Пришел увидеть, что тут происходит с монашеским местечком? С иноком, который сбежал, едва пришли вести с Рябого поля? Он не остался защищать верных господних дерев! Но не забыл захватить с собой шкуры да шкатулки. Проклятый единоверческий род! Проклятые иноки, лекторы, иерархи и патриарх. Нам нет нужды в лендийской волшбе. У нас собственные боги. Из камня и леса.
– Я ищу следы стрыгона, милсдарь комес. Чтобы он не накликивал проклятия богов, проливая кровь невинных.
Стурмир сунул лук в луб, закинул за спину. Протянул руку к дружиннику.
– Может, ты еще меня убийцей назовешь?! Скажи это мне в лицо, лживый сукин сын!
Вдруг в руке у него появилась палка. Комес ударил ею Грота сбоку, прощупывая ребра. Раз, другой, третий. Запальчивый, разъяренный – хотел попасть и по голове.
Не сумел. Инок перехватил палку левой рукой, вырвал из ладони Стурмира. Перехватил палицу двумя руками… Комес отпрыгнул, но Грот лишь переломил толстое древко, словно щепку. Отбросил под болвана Стрибога.
– Не бейте меня, комес. Зачем руке трудиться? Нынче холодно, еще трясучка на вас нападет. Зачем напрягаться?
– Ты-ы! Ты-ы! – выдавил из себя Стурмир, оглянулся на дружинников, но те не торопились выступить против Грота. – Венеда поручилась за тебя, приблуда! Только потому ты еще не в яме. Но если станешь меня злить, лезть на глаза, то быстро туда вернешься! Ступай к бесам, найди себе угол и не высовывайся. За стены тебе идти незачем, понял? Не веришь, – махнул он рукой на врата, – тогда проверь. Ну, ступай! Ступай прочь! Приказываю тебе, слышишь?!
Несколько удивленный, Грот вышел из сбора и свернул на улочку, ведущую к валам. Вслед ему несся злой смех Стурмира. Он шел, пока не увидел деревянной лесенки наверх, на корону вала. Поднялся. Выглянул.
Увидел лес и взгорья: серые, заслоненные стеной дождя. Помост, что тянулся к воротам, был полон мертвых тел, валявшихся будто тряпки, нашпигованных стрелами.
Увидел край леса и исчезающую там дорогу. И бурые фигуры всадников на низких, коренастых лошадях.
Хунгуры…
Он видел трех воинов, едущих краем леса – неспешно, медленно, с луками в руках. Кружили вокруг Дзергоня будто горные волки, терпеливо дожидаясь, пока пойманная в ловушку жертва сойдет наконец со скалы.
Он повернулся и начал спускаться. Медленно, неспешно, шаг за шагом. А когда уже был на улочке, кто-то легонько потянул его за плащ. Кто-то, прячущийся между лестницей и деревянным остовом вала. Скорчившийся бледный юноша, хромающий так, будто правая нога у него была короче. В серой рубахе без рукавов.
– Пст! – прошипел он. – Господин, не оглядывайтесь. Я Самко. Много знаю о том, что нас мучает. О стрыгоне.
– Правда? – засомневался Грот. – А может, ты еще и место знаешь, где могила того, кто в него превратился?
– Если бы я это знал, то сам бы проткнул ему грудь колом. Комес даже приказал проверить кладбище за валами. И огнище, где раньше жертвы приносили. Но я ничего не нашел. Ни дыры, ни земли разбросанной, ни вони, ни крови. Он не отсюда, господин.
– Когда стрыгон впервые появился?
– Еще до хунгуров. Пришел, как Халь наступил. Сперва исчезали стражники с валов. Потом люди, что в злое время вышли из дому. Наконец, не стало у нас ночи без жертвы.
– Значит, похищает, а не рвет. Сколько же исчезло у вас?
– Тише, господин, а не то еще комес услышит. Как стемнеет, приходите ко мне в хату, на улочке подле журавля. Третья слева. Будьте там, как стемнеет, как народец выйдет… вести тех к столбам. Тогда они будут другим заняты, а мы поговорим.
– Буду, – Грот почувствовал, как у него сжимается сердце. – Надеюсь только, что это не ловушка…
– Я тоже верю в Ессу, – прошептал парень. Высунул на миг руку из-за пазухи, и тогда Грот увидел в ней Знак.
– Приду. Жди.
Парень кивнул и хромая – почти бегом – начал удаляться. Инок смотрел ему вслед и вдруг кое-что понял.
Он похищал, подумал Грот. Стрыгон похищал стражников. Потом, наверняка, других пленников. Вчера – Редовию. А кого нынче? Похищает… Отчего он забирает людей, вместо того чтобы рвать, убивать, выплескивать из себя гнев клыками и когтями? Вместо того чтобы калечить в ночи, на месте, где кого застанет, он забирает тела. Но куда?
Это был первый след. И одновременно вопрос. Может, Самко и правда знал ответ?
Он вздрогнул, когда услышал крик. Безумный, жестокий, бесконечный вопль. Несся он из дворца, с майдана. Не было нужды заглядывать туда, чтобы понять, кто там может вопить.
Крик несся из ямы – это кричал обезумевший от боли муж Редовии.

6

Грот подождал, пока опустеют улицы и все соберутся на майдане. Нашел дом, третий слева – длинный, низкий, но с высокой, крытой соломой крышей. Дождь утих, на уличках клубился туман и кислый дым. Инок постучал в небольшую дверь со щелью для замка. Тишина. Никто не отозвался по ту сторону. Изнутри не доносилось и шороха. Падающие с крыши капли глухо постукивали о деревянные мостки улочки.
Он постучал сильнее. Дверь была солидной, с железными полосами, отворялись кривым сложным ключом. Но… зачем бы ему вламываться внутрь, если там нет Самко?
Потеряв терпение, он принялся колотить раз за разом. И вдруг по ту сторону послышался шорох. Кто-то прижал глаз к щели; раздался старческий, дребезжащий голос:
– А кто там?
– Я, Грот, к Самко. Откройте.
– К Са-а… мко? Не-е-ет. Не-е-ет… – Голос сделался плаксивым, инок услышал слова, произносимые словно бы израненными губами, бесформенные, измененные, едва похожие на человеческие. – Не-е-ету-у е-е-его-о.
– Откройте, во имя Ессы. Слава Праотцу! – рискнул он.
Как ни странно, подействовало. Инок услышал шорох, постукивание по ту сторону двери. Защелкал замок, зашуршал засов, сквозь щель вырвалось свечение – Грот даже прищурился. Увидел трясущуюся старуху с искривленной набок шеей, а за ней бревенчатую стену, завешанную шкурами, щитами, копьями, головами кабанов и оленей.
– Са… са… мко нету. Нету…
– Как это? Что же с ним случилось?
– Взяли его… градские. Волост их ви… Взяли.
– Куда?
– На Не… покой…. Тудой, – показала бабка в сторону майдана и вдруг вся затряслась. – Ох, нету больше Самко, нету…
– Как это?
И тогда дрожащая, невнятно бормочущая старуха сложила обе руки в форме звериной пасти, клацнула ими раз и другой.
– Стрыгон его возьмет… Он сам…
Грот уже не слушал. Развернулся и побежал улочкой в сторону майдана. Еще не знал, как вырвать Самко из лап Стурмира, но уже гнал, оскальзываясь, по мокрым доскам улицы. Вылетел из-за поворота и…
Сперва ударил в него громовой хор криков и воплей. Потом – бегущая прочь толпа. Услышал рык, отдельные слова, проклятия.
– Пришла-а-а! По домам!
– Запирайте двери!
– Гром, спаса-а-ай!
– Стрибог! Стрибог! – кричал кто-то в толпе. Усатый человек в кожухе и меховой шапке. Масса бегущих людей, в сорочках, рубахах и куртках, в серых и бурых плащах подхватила Грота и кинула под стену; падая, он ударился головой о бревна так, что из щелей посыпалась глина. И тогда над городом, за неровной линией домов и крыш, он увидел пылающий, злой лик Халя.
Хотел подняться, стоптанный, но жители все мчались, убегали с майдана. Низкий, коренастый кмет в кожухе ткнул его плечом, бегущая женка с большими подвесками над ушами и в треугольном колпаке толкнула его с силой взрослого мужчины. Он отлетел в грязь, вскочил на ноги, прежде чем его успели растоптать кожаные башмаки, мелькающие вокруг, бьющие в мостки сапоги, лапти и босые ноги бегущих.
Наконец он поднялся, истоптанный, с ручейком крови, стекающим изо рта и носа. Спотыкаясь, двинулся на майдан. Миновал поворот, последних запоздавших беглецов от стрыгона, прошел вдоль ряда хат, из которых доносилось постукивание опускаемых засовов. Выскочил на майдан, окунувшись в кровавый свет Пустой Ночи, оперся о высокий журавль, тяжело дыша.
Он опоздал. Увидел ряд столбов, из которых лишь один был покрыт кровью. Кровью Самко, видимой на глине, на бревнах колодца, в густой грязи.
И в пасти чудовища! Стрыгон встал на задние лапы. В челюстях он сжимал плечо и левый бок юноши, протыкая клыками худощавое тело. Не обращал внимания на Грота, но тот не оставил тварь в покое. Подскочил ближе, в крови, ткнул ему в глаза выхваченным из-под плаща Знаком.
– Ступай в бездну, помет Чернобога! Рожденный ложью Волоста ублюдок языческих лесов! Прочь! Прочь! Изгоняю тебя, стрыгон!
На такие слова чудовище развернулось. Грот увидел его буркала, похожие на два фонаря, его охватил первобытный запах леса, старой листвы, трухлявой древесины и смолы. Он ступил с воздетым Знаком и…
Стрыгон двинулся, не выпуская тела Самко из пасти. Инок крикнул, потому что, несмотря на всю его веру, волосы на голове встали дыбом.
Но тварь не ударила!
Одним движением угловатой башки, оплетенной диким хмелем, оттолкнула инока с дороги. Толчок был как от кузнечного молота, но холодный, ледяной. Правая рука бессильно пала, тело отлетело в сторону. На миг, на одну короткую минутку длинное, оплетенное, словно лохмотьями, хмелем тело стрыгона промелькнуло рядом с падающим человеком. Рука со Знаком, опускаясь, задела бок чудища. Святой символ воткнулся в него, как раскаленное железо в тело преступника. Оставил на бледной, морщинистой коже длинную царапину, из которой полилась дымящаяся черная кровь.
Рык стрыгона был таким глубоким, что затряслись дома и хаты…
Что происходило дальше, Грот не видел. Просто лежал в грязи. Трясся, чувствуя пронзающую его волну холода. Окровавленные губы произносили молитвы Ессе. Он сжимал в одеревеневшей руке Знак, и символ этот придавал ему сил. Из Знака истекал свет и тепло, перед ним расступалась тьма древнего бора.
Грот вставал: сломанный, согнутый от боли, но неуступчивый. Вот только чудища… чудища уже не было. Стрыгон исчез, оставив после себя кровь и страх.
Грот стоял, водя взглядом по линии соломенных крыш, по затворенным окнам, по запертым на засовы дверям. По поилкам для животных, валам и обеим башням града.
И вдруг он приметил след. След крови – черной, но исходящей паром, кипящей, словно живой. След, зеленовато блестящий в свете Халя. Явственный – шел он ко второй караульне, что стояла над Санной. Жрец не колебался. Закутался в измазанный грязью плащ и двинулся за стрыгоном. Вошел в улочку. Кожаные сапоги застучали по бревнам, захлюпали в лужах.
Под башней след обрывался. Вел в самый угол, рядом с валом. Валялся там мусор, доски, обломки. Грот сперва встал, растерянный, но потом наклонился, отвалил тяжелый еловый брус и между перекрещивающимися бревнами вала, заполненными камнями и глиной, увидал широкую дыру – от нее пахнуло сыростью и холодом. Проход. Под валом или сквозь него. На берег Санны. За город.
Он заколебался, но только на миг. Дальше были темнота, время упырей, дикий лес и хунгуры. Но в эту ночь Есса направлял шаги своего верного слуги…

7

Лес, куда он зашел, минуя высокий берег Санны, казался древним, из прошлого, из каменного и деревянного века людей. Не увидели его тут глаза хунгуров, не заметила стража из города. Идя все менее заметным следом кипящих капелек крови стрыгона, Грот углубился в дикую чащу. В место, где огромные, выстреливающие вверх стволы елей и смерек казались колоннами, подпирающими небеса. Он шел мимо ям от поваленных деревьев-гигантов, бликующих поганками. Проходил под упавшими стволами, меньшие из которых были как столпы мира, подпирающие Осевую Звезду, вокруг которой кружили все меньшие луны и созвездия. Он нырнул в папоротники, в кусты боярышника и терна, которые едва-едва покрылись молодой зеленью.
И когда кровь стрыгона выгорела на камнях и подлеске, Грот пошел дальше, полагаясь на шестое чувство, сквозь лесные бездны. Шел, пока не услышал впереди странный скулеж. Не то волка, не то упыря. Грота прострелила дрожь, но он пошел медленнее, ухватил Знак, а потом выглянул из-за раскидистого папоротника.
Он увидел круглую поляну, засыпанную золотыми листьями. Искупанная в сиянии Халя, украшенная огромным, выкрученным, словно в жутком танце, деревом. Оно давно усохло, возносясь над кронами своих братьев, словно дикая жалоба вырубленного леса.
Под корнями, что как змеи торчали из-под палой листвы, лежал окровавленный мешок в кожухе. Едва узнаваемые останки человеческого тела, разодранного напополам, растерзанного; одна рука – отдельно.
Самко…
Был тут и стрыгон, спрятавшийся в тени по ту сторону дерева. Он вдруг вынырнул из-за толстого корня, пересекая полосу красного сиянья. Грот думал: бросится, но ничего такого не случилось.
Стрыгон наклонился над одной из пяти продолговатых ям, свежевыкопанных под деревом. Вынул оттуда нечто, и Грот почувствовал, словно его облили ледяной водой. Останки, труп, почерневший, растрескавшийся: ребенок или карлик.
Неожиданно стрыгон прижал останки к груди, баюкая в когтистых лапах, похожих на кривые ветки столетнего дуба. Гладил. А потом вложил нечто в мертвые челюсти. Погладил потемневший череп, поднял сжатый кулак, из которого на зубы трупа упало несколько темных капель.
Потом стрыгон положил останки в могилу: медленно, осторожно, словно мать, кладущая ребенка спать. Подскочил к трупу Самко, отрывая кости и жилы, с яростью рвал жертву, выхватывая лучшие куски. Потом наклонился над второй ямой, вынул новые останки, которые наверняка много лет тому назад были человеком. Клал трупу меж зубов куски человеческого мяса. Кормил мертвеца телом Самко, вливал ему меж зубов свежую кровь.
И вдруг завыл, протяжно, пронзительно, высылая в Пустую Ночь слова жалобы, песни. Они звучали в голове у Грота как хорал, как песнопение.

О-о-т черных врат иду, от белого инея,
От руин, где рыдает душа моя,
Где бьется во мраке, в грудь стучит.
Вижу, как рвут тела моих деток
Призраки вурдалаков жутких,
Реки крови, пьяные, проливают,
По борам бродят Стурмира стражи
Цепью сковали душу мою, женину
В проклятый вар погружая…
Ах, когда ж наступит муки конец…

Грот уже все понял. Уже все узнал. Стрыгон был стрыгой. Матерью детей. Она заботилась о них даже после смерти.
Он отступил, потому что не мог на это смотреть. Скрылся во мраке, меж вековыми деревьями, исчез, растворился во тьме, словно это он был призраком.

8

Грота схватили, едва он вышел из-за деревьев. Услышал шелест листвы за спиной, ритмичные удары в мягкий подлесок, словно бежало стадо оленей. Вместо того чтобы свернуть, поискать укрытия, он просто стиснул зубы и побежал.
Недалеко.
Петля как змея упала ему на шею. Сперва инок думал, что это стрыга, леший, боровой или другой какой лесной бес. Хватался за Знак, искал под плащом, но прежде чем вынул – петля придушила его, потянула на землю. Он проехался по грязи и корням, схватился за веревку, но не сумел ее сорвать.
А потом скорее почувствовал, чем увидел две уродливые волосатые фигуры. Всадников в рогатых шлемах и шапках. В ноздри ему ударил – сквозь влажный запах леса – смрад хунгуров. Он попытался встать, но сразу же упал на колени.
Из-за всего случившегося он о них забыл. А теперь – вот что случилось! Они напали, словно волки. Один то и дело дергал за веревку, привязанную к шее инока. Второй приложил ему к груди короткое острое копье. Был и третий, кружил где-то позади, взгляд Грота следил за странно выгнутым луком в его руках и за стрелой, уже наложенной на тетиву. Но та еще не была натянута. К счастью.
Удар в голову снова бросил Грота на землю. Но инок не упал, закусил губу и терпел, начиная медленно подниматься. Хотел сорвать петлю, сдавившую шею…
Второй удар уложил его на мох и саван из листьев. Грот слышал гортанные, резкие покрикивания на ненавистном языке хунгуров. Потом – шум, с которым один из них соскочил на землю, а потому – стал возносить немые просьбы к Ессе. Будь у него меч, возможно, все сложилось бы иначе. Но он отрекся от меча, как и от рыцарской славы…
Услышал шелест доставаемого клинка и приподнялся, опираясь на локоть, перевернулся на бок, чтобы встать лицом к лицу с преследователем. Пусть убьют его! Но, по крайней мере, он взглянет в раскосое, нечеловеческое лицо хунгурского беса.
Увидел беленую морду, прикрытую сверху меховым малахаем.
И вдруг почувствовал запах мокрых листьев, леса и влажного мха…
Сжался, спрятал лицо в ладонях.
Она выскочила оттуда, откуда никто ее не ожидал! Из-за спины хунгуров, из мрака под низкими ветвями густых зарослей смерек. Сперва напугала лошадей – те застригли ушами, затрясли головой, вздергивая ее, вставали дыбом. Одна, а потом и вторая, наконец – и третья вырвались в лес, понесли вместе со всадниками. Первый – тот, который держал веревку, – слетел, кувыркнулся, упал между молодыми деревцами. Падая, больно дернул за горло Грота.
Она же добиралась до них по очереди. Теперь они не были победителями. Грот слышал хруст когтей, отвратительный звук рвущейся кожи – а может, и тела. Тот хунгур, который готовился зарубить инока, угас, словно задутая свеча.
Второй, которого сбросил конь, не защищался. Вскочил на ноги, вылупил глаза, надвинул поглубже меховой рогатый колпак. Просто развернулся и… бросился наутек.
Она догнала его в три шага. Кинулась сзади, кусая, как волк. Одно движение, клацанье клыков, рывок головой и… оторванная рука с окровавленным мечом летит куда-то в лес, бьется о гладкую, серую еловую кору.
Голова вниз, крик, короткий, горловой, хриплый, никчемный, как и душа хунгура.
Стрыга насыщала жажду мести, и для измученной души Грота – звучала как музыка.
Стрыга какое-то время рвала захватчиков. Инок смотрел на листву, подрагивающую на ее загривке, на заплетший шею хмель, на колючую чернику, опутывавшую ее как добротный доспех. Когда все это замерло, он испугался.
Увидел ее пустые, холодные глаза. Все ближе, все быстрее. Она шла к нему.
Он тщетно искал Знак, не чувствовал цепочки на шее, видимо, потерял… о, Есса.
Она шла, он уже чувствовал ее дыхание, дикий, роскошный запах чащобы, свободы, крови, первобытного ненасытного наслаждения, царства, которое они, лендичи, разрушили, вырубая леса, ставя замки, грады, загоняя народ в сборы и к плугу.
Она была как иной мир. Дыхание прошлого, времен, когда люди и бесы собирались в храмах Волоста, чтобы вкушать плоды дикой лозы и черного меда, водя хороводы, единясь и спариваясь в безумном, нечестивом неистовстве… Мужчина с женщиной, женщина с женщиной, брат с сестрой, дочка с отцом… Вольные и одержимые свободой.
Она шла шаг за шагом. Все ближе, уже была за миг, в двух локтях.
И тогда он зашептал, пропел слова, которые просились на язык.

От черных врат иду, от белого инея,
От руин, где рыдает душа моя,
Где бьется во мраке, в грудь стучит…

Она замерла, будто удивившись, что он повторил ее слова так точно, так жалобно. Двинулась дальше, плыла, а фигура ее размывалась в глазах инока.
Прошла рядом, с посвистом, его лишь чуть хлестнул ее хвост, увенчанный веткой дикой черники, воткнулся шипами ледяной боли в и так страдающее тело. Прошил холодом и исчез, словно запах палой листвы и лесного сна.
Грот остался один. Как и тогда, годы назад, когда он принес клятвы и положил рыцарский пояс к стопам Праотца.

9

Он вернулся утром, когда теплое сияние солнца уже начало просвечивать сквозь сучья деревьев. Продирался сквозь папоротник и кусты, раздвигал лапы молодых елей, чтобы остановиться на краю поляны смерти.
При свете дня дерево уже не казалось настолько большим, словно его оживлял лишь свет Халя. Увидел купы листвы и пять раскопанных могил у подножия усохшего гиганта.
И еще нечто, чего он не заметил ночью. Вырезанный, вытесанный давным-давно на стволе дерева крест. Знак заразы? Предупреждение? Он знать не знал, что об этом думать.
Заглядывал по очереди в ямы, но в каждой лежал лишь один маленький труп. Останки детей, разного возраста, судя по их размерам. Высохшие бурые кости, обтянутые серой, такой же сухой кожей, округлые шары черепов, глядящие темными глазницами. Следили за каждым его движением, когда он наклонялся над раскопанными могилами, предупреждали: не тронь нас! Оставь! Не нарушай нашего покоя.
Но он пришел не за тем. Искал могилу стрыги, место, откуда та выходила в ночи. Не нашел ничего. Перевернул всю поляну, заглядывая за дерево, обошел лес вокруг. Раскопал руками один подозрительный холмик. Нашел муравейник, укрытый в подлеске. И только.
И наконец он склонился над могилами. По очереди осматривал останки пятерых детей стрыги. Благословил их Знаком, помолился, прося Праотца отпустить им грехи. Наложил на голову каждого знак крови, но в глубине души чувствовал убежденность, что этого будет недостаточно. Что не в этом дело.
Он осмотрел останки самого старшего из детей: возлагал руки, проводил по костям. И вдруг между ребрами почувствовал нечто острое, твердое. Поранился, порезал руку. Осторожно вынул это, осмотрел.
Кусок ржавого железа. Наконечник стрелы, но с крючком, какой редко использовали лендичи. Он положил его на ладонь и рассматривал теперь, словно околдованный. Был только один человек, который пользовался такими наконечниками. В Дзергоне, недалеко.
Как обезумевший он припал к следующей могиле, к следующей и к следующей. Искал на трупах подтверждения и без труда находил. Три необычных наконечника стрел. Он подскочил к дереву, провел рукой по неровной коре, поскольку что-то ему тут не нравилось. Нашел еще два – воткнувшиеся в ствол так глубоко, что он не смог их вынуть израненными руками. Торчали там как символы мести, указывая только один путь: в Дзергонь.
Он кивнул, поскольку уже знал, что́ сделает. Доказательства имел на руках, в кошеле. Так просто, так быстро. Так неожиданно.
Перед тем как уйти, он еще раз взглянул на останки. И заметил странное дело. Всех их оплетали корни деревьев, дикого плюща, боярышника и терна. Проникали меж костьми, окручивали их, будто сухожилия и мышцы, соединяя суставы крепкими узлами.
Совершенно так, как если бы от их прикосновения тут зарождалась жизнь. Как долго стрыга кормила их мясом жертв? Сколько ночей, освещенных луной, вливала кровь сквозь стиснутые зубы?
Он не знал, что делать. Искать осиновый кол? Срывать покрытые остатками сморщенной кожи черепа, класть их меж ногами, чтоб задушить упырей в зародыше? Или стрыг? Ужасных детей мести?
Уходил он с поднятой головой, словно нашел сокровище. Есса, неутолимый вестник и гонец Праотца, направлял его шаги: когда он продирался сквозь кустарник, споткнулся и упал. Рядом с небольшим, поросшим травой холмиком. Корни вековых грабов и дубов сплетались на нем, словно грубые ладони, защищая от чужаков. Лес помогал упырям, оберегал их, а Грот сразу почувствовал, что это могила.
Увидел выброшенную изнутри землю, дыру сбоку, которую наверняка не дожди вымыли. Грот положил обе руки на вершину холмика и почувствовал присутствие. Там, глубже, под спутанными корнями деревьев, спала стрыга, ожидая ночи, восхода Халя, чтобы восстать из могилы и принести в Дзергонь страх в кровавой пасти.
Страх… Он вел к преступлению, к крови, к мести. Но и к Праотцу. Грот улыбнулся, потому что уже видел, как упырь становится выразителем воли владыки мира и звезд. Как он невольно помогает совершать божье дело.
Он не станет удерживать стрыгу, не воткнет ей в башку железный гвоздь, не отрежет голову умершей, не вытешет осиновый кол.
Вместо этого Грот составил план. В конце концов, он – как и все – лишь орудие в руке Праотца. Инок оставил могилу и пошел к Дзергоню, на обрывистый берег Санны, где не могли его высмотреть хунгуры.

10

Сперва с лютой ненавистью стегали ее батогами. Потом лупили палками, надтесывали топориками, калечили ножом, обливали выплюнутым изо рта пивом и грязной водой. На счастливую ворожбу, на доброе начало весны и грядущего лета. За тяжелую зиму, снег, морозы, беды и несчастья. За желтую листву на деревьях и за реки, скованные льдом. За голод, пустоту в амбарах, за смерть и болезни детей, за крохотные, бедные могилы в снегу.
Грубо вытесанный болван Моры уже не напоминал людскую фигуру. Стоял посреди зала, где под стенами, на лавках, собрались воины, доверенные люди комеса и горожане. Хлестанье Моры – древний языческий обычай, принятый даже иноками и иерархами. Обычно шел он с пиром в честь весеннего равноденствия, с питием и весельем. Последний аккорд праздника Изгнания, когда болван зимней богини торжественно выносили за око´л, бросали в реку и сплавляли по течению либо жгли на костре.
Однако нынче веселья не было. На столах громоздились калачи, лепешки, стояли кувшины с медом и пивом, вяленые сливы и печеные овощи в глиняных мисках. Пивные подливки, смеси каши и мяса, кабанье сало, печеное в горшках, – но лица оставались серыми и невнятными. Даже когда Стурмир поднял простой тисовый лук, посылая стрелу в тесаную, измазанную красным башку Моры. Послышался негромкий ропот и крики. Стихли, когда на идола пала мрачная тень Грота.
– Тебя здесь не рады видеть, человече! – не смог сдержать себя Стурмир. – Я приказал тебе сидеть в углу и не попадаться мне на глаза.
– Нынче третья луна после новолунья, вельможный комес! Закон гостеприимства, данный старыми богами, гласит, что в этот день не гонят за ворота даже пса, не то что доброго человека!
– Тогда сядь там, на сером конце. И лучше делай вид, что тебя там нет, чтобы меня не разгневать.
– Сяду! – крикнул Грот. – Сяду, но сперва хочу кое-что тебе сказать, вельможный господин!
– Мне не интересно. Молчи!
– У меня есть новости о стрыгоне! Почему – вернее, из-за кого – он приходит в око´л!
Собравшиеся в зале аж подпрыгнули. Поднимались все – старшие, усатые и бородатые воины, подростки, мальчишки, дружинники. Соратники Стурмира вскакивали с лавок, тараща глаза, покрикивая один на другого.
– Откуда? Как? Кто это?
Инок отбросил грязный, потрепанный плащ. Вынул горсть ржавых наконечников.
– Истинный виновник, – загремел его голос, – сидит там, во главе стола. И это – ты, Стурмир!
Если монах полагал, что теперь раздастся гром или голос труб Ессовых, что под ним провалится пол или что Стурмир кинется на него с мечом, – то ошибался.
– Ты виновен, потому что этими стрелами ты убил детей женщины, которая превратилась в стрыгу и взимает дань с горожан. Вот доказательство! Вот указанье. Но говорю тебе: у тебя есть еще надежда. Ты все еще можешь согнуть гордую выю перед Знаком Ессы, выбросить болванов из сбора, начать доверять законам, а не лжи Волоста. Тогда сила Праотца охранит тебя перед стрыгой!
– Где ты это нашел? – Стурмир встал. – Я с самого начала знал, что ты – поп! И куда привел тебя этот проклятый Есса?! Что показал тебе, что ты теперь порочишь мою честь?
– Далеко отсюда. В лес, к дереву с крестом, где ты закопал тела пятерых детей.
– Ты нашел могилу стрыги?
– Если б Есса благословил меня, я бы уже избавил вас от беса. Но не все так просто, Стурмир.
– Ты уже мертв! – крикнул градодержец. Хоть старый, седой и лысый, он перескочил через стол, сбивая и топча кубки, миски и кувшины. Медленно шел с выставленной вперед рукой с расставленными пальцами.
– Слушайте меня, люди и слуги! – возгласил Грот. – Еще есть для вас надежда! Покоритесь Праотцу, примите свет его посланца, Ессы. А прежде всего – покарайте виновного! И тогда перестанете трястись ночами, закрываться с детишками по хатам!
Стурмир остановился и фыркнул злым смехом.
– Ты хочешь узнать, кто виноват, инок?! Так вот – все мы. Я, он, – хлопнул комес по спине бородатого мужика в кожухе. – Миломир, Стогнев, который вон там ковыряется в зубах. Тот человек, этот, вон те за столом! Покопайся поглубже в костях этих ублюдков из-под
дерева, и найдешь там больше доказательств. Кусок меча Хвостка, след от топора Креслава. Кости, разломанные молотом Всебора!
– Вы все их… убили?!
– Нет. Мы не убили! Это был Закон Непокоя. Восемь лет тому пришла зараза. Мы принесли Дерславу и ее детей в жертву! Непокой, закон старый, как мир, как бор, как лес. Вырезанный на камнях, тут, где нынче стоит око´л. Пользовались им еще до того, как пришли лендичи, прежде, чем Моймир провел границу королевства огнем и железом. Когда приходит Непокой, мы жертвуем одним, чтоб прочие могли жить в покое. Тогда, в осеннее равноденствие, пришло такое время. Я стрелял точно…
– Почему выбрали ее детей?!
– Потому что те заболели первыми! Я боялся, что они заразят весь град. Пожертвовал ее… и мы спасли Дзергонь. После никто не умер! Так выстоял око´л, мой око´л; который я поставил на диком корне и на голой скале. Я позаботился, чтобы навоз не лежал на улицах, чтобы в домах были печи, а не открытые очаги, чтоб люди имели свежую воду из колодца и источников, а усиленные скалой валы чтоб оберегали их от врага. Я покорился королю лендичей, но в стенах именно я был и остаюсь владыкой! Взять его!
– Никогда не обретете покоя! – кричал Грот. – Только единая вера освободит вас от страха, а справедливость удовлетворит упыря!
Кричал он в пустоту. Они шли к нему со всех сторон. Десять рук пали ему на плечи, дюжина тянулись к плащу и телу. Схватили, дернули, повалили на пол.
– Стрыга кормит своих детей кусками тел! – надрывался инок. – Чтобы выросли мстители! Когда восстанут, как упыри, разнесут Дзергонь на куски! Станете тогда рыдать, проклятые! Проклятые! Ступайте в лес! В морскую бездну, к Чернобогу и бесам!
Не позволили ему говорить. Мужчина, называемый Креславом, воткнул ему в рот свою меховую шапку.

11

Как и раньше, кинули его спиной на деревянный столб, спутали руки конопляными веревками, так что он взвыл, выкрутили, накладывая узлы, которые уже могло разъять лишь железо.
– Стурмир! – крикнул отчаянно Грот. – Всегда есть время! Послушайся гласа разума! Откажись! Молитесь Ессе! – продолжал он, видя уже, что никто его не слушает. – Падите на лица свои, воздайте ему честь, повторите законы, и чудовище ничего вам не сделает.
Никто не слушал его, потому что все были как в забытьи; словно водили хоровод в честь Грома или праздновали Субботы. Халь не взошел, небо затянуло тучами, а площадь опустела. Снова люди сбегали в дома, прятались за воротами и дверьми, затворяли окна, запирали двери, заставляли входы.
Ждали. В начале этой первой теплой весенней ночи покачивались огоньки факелов, оставленных на башнях и в устьях улиц. Но приугасли, будто сила леса душила в зародыше любой свет…
Стрыга пришла вместе с темнотой. Он снова почувствовал истинный запах лесного лона богини. Услышал приближающийся шорох ее лап. Ничего не видел, пока она не появилась, ступая неторопливо, как волк. Вышла сзади, из-за спины: он увидел ее бледное тело, усыпанное листьями и хмелем, только когда она миновала столб справа.
Он приветствовал ее как старую знакомую, хотя сердце его подкатило к горлу. Но она повернулась к человеку лишь на миг. Грот замер, ждал нападения, но… его не случилось.
Стрыга прыгнула – к пустым столбам, замерла, обошла их, метнулась в улочки, и этот переход от неподвижности к движению был таким быстрым, что образ ее размывался в красноватом свете. Она кружила улицами все быстрее, все резче мотая головой.
«Ищет жертву, – подумал Грот. – И не найдя ее, погружается в ярость. Праотец, спаси меня…»
Стрыга завыла. Длинно, протяжно, так, что по око´лу пошло эхо и отразилось от стены леса. Стрыга с разгону ударила в дверь первой хаты, ткнула башкой, попыталась ухватить зубами, но не сумела найти ничего, за что можно уцепиться на плоских, выглаженных досках. Прыгнула к следующей избе, на этот раз атаковала наглухо затворенное окно. Снова вой, еще страшнее, оглушительней – даже заболели уши.
Она металась по улицам, то и дело оказываясь на майдане. И наконец, не находя пути ни в один из домов, остановилась и повернула башку в сторону Грота.
«Конец, – подумал инок. – Лучше синица в руке… Что ж, пришло мое время».
И тогда, как на заказ, он услышал крик, доносящийся откуда-то из-за валов.
– Редо-о-овия! Редо-о-овия-а-а! Где-е-е ты?!
Это кричал муж, обезумевший от потери. И не замолкал, поскольку вблизи не было стражников, чтобы утихомирить его камнями.
Стрыга быстро – так, что на миг исчезла из виду, – повернулась в сторону ямы с узниками. Побежала, помчалась, исчезла во тьме. Грот дернулся в путах, но ничего не сумел.
Потом наступила тишина, даже ветер стих. И в этом молчании око´ла он вдруг услышал треск ломающейся деревянной решетки; потом – обезумевшие вопли узников и… Тишина. Шум приближающихся лап – стрыга промелькнула на площади, свернула на улочку к верхней башне, держа в лапах кровавые останки, которые еще минуту назад были человеком. Исчезла.
– Есса! Прими его душу! – крикнул Грот.
– Редовия! – раздался поблизости зов. – Редо-о-овия!
Из улочки вышел окровавленный, босой, без рубахи, бородатый мужчина с безумными глазами. Значит, она забрала не его! Праотец… Он остановился и повел неуверенным взглядом по око´лу.
– Добрый человек! – крикнул Грот. – Стрыга ушла! Не бойся, развяжи меня, сегодня уже ничего не случится.
Мужчина выставил палец, тыча в привязанного к столбу инока.
– Вы ее убили! Мою любимую. Отдали ее стрыгону, вы, из Дзергоня, – не лучше бесов, вы подлые псы, предатели, ублюдки Волоста!
– Хватит, добрый человек! Развяжи меня, я возьму тебя к Редовии!
– Врешь! Я сам видел. Стры… гон. Схватил ее, схватил мою милую, рвал ее прекрасное тело, рвал платье… До смерти.
– Помоги мне, и я помогу тебе, человече! Она уже на вечных пажитях, у Праотца…
– Теперь я вам покажу! – крикнул безумец. – Все погибнете! Все до одного; клянусь!
– Погоди, что ты делаешь?!
Безумец обернулся, вбежал на улочку и вынул из железного ухвата горящий факел. Раздул его и приложил… к стрехе ближайшего дома.
– Что ты делаешь?! – орал Грот. – Успокойся, выбрось это! Не делай другому, что сам не желаешь получить! Помни…
День был теплым и сухим, крыши нагрелись, солнце высушило их – потому солома вспыхнула вмиг. Сперва едва заметным, коптящим пламенем, потом огонь встал высоко.
А безумец был уже на другой стороне улицы! Уже поджигал следующую избу – низкую, со стрехой при самой земле.
Промчался, словно ветер, по улочке, прикладывая огонь там и тут. Выскочил на башню, взбежал по ступеням, приложил огонь к старым, обомшелым дранкам крыши и держал так долго, пока не появилось на них пламя. Потом побежал по валу, спрыгнул, ворвался на другую улочку и принялся метаться, разнося жар и пламя между домами.
– Люди-и-и! – орал Грот. – Выходите! Пожа-а-а-ар!
Никто его не послушал. Око´л затворился от стрыги, заложив засовами окна и двери, скрылся, оставляя жертву, которая не спасла града.
Пламя вставало с ревом, стреляло вверх, выпускало снопы искр и жара, так что Гроту пришлось жмуриться. Только теперь раздался шорох засовов, крики и вопли. Испуганные, одуревшие обитатели высыпали на площади и улочки.
Поздно! Огненное несчастье охватило уже половину града! Горели избы, мазанки, крыша дворца Стурмира, сараи и коровники, амбары и склады у майдана. В треск и рев огня вплетались испуганные вопли жителей. Как обезумевшие бросались они к колодцу, передавая из рук в руки хлюпающие ведра. Взбегали на лестницы, чтобы придавить пламя мокрым рядном, растягиваемым на палках. Другие, в ужасе, падали на колени, молясь земле, старым богам или вскидывая руки в древнем жесте отчаянья – к звездам и Ессе.
Все впустую! Дома и избы были поставлены слишком близко одна к другой, огонь перепрыгивал с крыши на крышу, пожирал стрехи и дранку, доски и бревна. К части око´ла не удавалось даже подойти, стихия превратилась в обезумевшую стену огня, к которой не было ни подхода, ни подступа. Пылали обе башни, тлели деревянные колья палисада на валах, то и дело с треском подламывались балки и поперечины. И наконец дома начали валиться с грохотом, рассеивая вокруг пылающие знаки пожара.
Крик взлетел, когда по улочке с топотом пролетел табун горящих, обожженных лошадей с тлеющими гривами, со следами огня на спинах. Они ворвались в человеческую толпу, валя и топча мужчин, женщин, детей, пролетели по майдану, мечась, разворачиваясь, наконец, нашли дорогу наружу; перекликаясь ржаньем, визжа от ужаса, ушли через сгоревшие ворота. В пылающих сараях мычала скотина, разбивала рогами стены из лозняка и глины, рвалась наружу, испуганная, отупевшая, нанизывала на рога людей.
Дзергонь умирал. Подходил к концу, пылал на жертвенном костре для стрыги. А на майдане, ослепленный пламенем, опаляемый жаром, бьющим от огня, впустую бился у столба Грот. Хотя он кричал, просил и молил, никто его не слушал, никто даже не поворачивал головы; все неслись к пожару, спасать добро, гасить, помогать… хотя смысла в этом уже не было…
Наконец, кто-то пробежал рядом – двое. Остановились на миг.
– Что же ты наделал, инок! – узнал он голос Венеды. – Что же ты наделал? Отчего ты не убил стрыгона?
– Случилось как случилось. Око´л совершил преступление, а потому, как древний Толос из века камня, будет он предан огню.
– Ты выставил меня и ребенка на смерть! – крикнула она. – Проклятый жрец, гореть тебе! Пусть Стурмир или стрыга вырвут тебе сердце и кишки! Чтобы ты умер в муках!
– Я сделал, что ты просила!
– Ты уничтожил место, где мы прятались!
– Помоги мне!
– Стой тут и умирай! Чтоб тебя испепелило! – крикнула она. – Я с тобой закончила!
Схватила за руку сына, который спокойно стоял среди огненного безумия, сбежала в темноту, к вратам, к башне, преследуемая сверканьем огня.
Грот кричал, дергался, но ремни держали крепко. Огненное дыхание смерти становилось все ближе, стена огня окружала уже весь майдан…

12

Рассвет осветил горы, покрыл луга и пастбища росой, отделил от полей темно-зеленые линии лесов и боров. Отразился сиянием в узких изгибах Санны.
Дзергонь догорал. Превратился в гарь, в темный круг углей и остатков домов, окруженный кольцом осмоленных валов. Полосы дыма вставали к небесам, ветра не было, а потому походили они на гигантские темные колонны.
Обитатели, рыдая и крича, грозясь богам либо моля их о милосердии, шли на пепелища в поисках остатков добра, переворачивая обугленные бревна, отбрасывая горячий пепел.
Только Стурмир не смотрел на руины двора, не обращал внимания на жалобы женщин. Перемазанный грязью, пеплом и сажей, с обгоревшими волосами, он шел в сторону майдана. К столбу, к которому привязал Грота.
Шел за местью.
Но ее было не на кого обрушить. Столб стоял, накрененный, опаленный, еще теплый от огня. Не было подле него ни тела, ни обугленных останков. Ремни свисали свободно, а на почерневшем дереве отчетливо виднелись следы когтей. Широких, острых, будто ножи. Длинных. Когтей стрыги.
И тогда Стурмир пал на колени, стиснул в руках пепел и горячие угли.
– В бездне! – рычал он. – Встречу тебя, лендийский жрец! За все рассчитаюсь! За все. За каждую царапину воздам ударом, за каждую боль отплачу раной. Помоги мне, Волост, укажи дорогу сквозь леса, ты, Стрибог, направь мою руку, чтоб сумел я нанести удар мести. Беру вас в свидетели. Месть! – крикнул он во все горло. – Месть врагу! Невзирая на Праотца! Невзирая на бога!
Начертал пеплом знак на лбу, встал и пошел туда, где сбились в кучу погорельцы.
– Нынче день нашего поражения! – крикнул комес. – Пришел час огня, час крови, час топора, час Страха. Мы пали, но встанем мужественней и сильнее, единые и непобедимые. Нынче пожертвуем одного из нас, чтоб остальные могли жить в покое. Нынче – такой рассвет, такой час, такая минута…
Мрачные взгляды, налитые кровью глаза, раны, ожоги на лицах и руках. Встающие усатые и бородатые мужчины.
Стурмир остановился, потому что почувствовал нечто. Слишком многое он вдруг увидел. Руки хватались за обгоревшие, покрытые сажей колья. Руки подбирали камни в горячем пепле. Опускались на ножи и топоры, заткнутые за пояс. Искали оружие, вынимали столярные гвозди и дверные засовы.
Он побледнел и остановился. А потом они медленно двинулись к нему, словно волки. Чтобы исполнился начертанный древними богами на камнях Закон Непокоя.
Шли.

Царство железных слез

Из языческого леса взывая – вывел я вас в поле. Чтобы выстроили вы мне тут сбор нерукотворный.
Кредо Ессы 

1

К огромной юрте Булксу Онг шел, согнувшись в пояс, входил на коленях, боком. Старался не наступить на гладкий порог, на котором были вырезаны защитные заклинания, удерживавшие враждебных духов – аджемов – подальше от домашнего очага.
Шатер был огромен, словно замок лендичей, белый, словно первый снег, высокий, словно Древо Жизни. Посреди него пылал огонь; за очагом, на узорчатых коврах и ковриках, на возвышении и на набитых конским волосом подушках сидел двор и родня кагана. На правой, женской половине, виднелись окрашенные в белое лица: его сестры, жены и наложницы. На левой – мужской – сидели друзья и братья, в темных кафтанах, кожанках и каюгах. Высоко возносились их украшенные рогами шапки, поскольку собрались тут те, кто имел право сидеть в большой юрте с покрытыми головами. За ними поблескивало оружие: луки, сагайдаки, топоры и широкие сабли; трофейные мечи, щиты и шлемы; украшенные серебром и золотом, свисали длинные бунчуки.
Булксу не приходился кагану ни родичем, ни другом, ни братом. С непокрытой бритой макушкой, по бокам от которой свисали мастерски сплетенные косички, без сабли или меча на поясе, он полз на коленях до огромного очага, минуя колья, увешанные высушенными головами врагов. Смотрел на кривые, словно серп Княжича, топоры дневной стражи, стоявшей за троном, что высился на возвышении, устланном коврами и тканью. Порой возвышение шевелилось, по нему шли волны, словно по воде. Булксу не знал, отчего так происходило, но сосредоточил все внимание на поиске владыки.
Тоорул, сын Горана Уст-Дуума, сам его нашел. Он не сидел на троне, но ходил по юрте – высокий, худощавый, в панцире из золоченых плиток, в красном хулане, обшитом мехом золотых лисов. На голове у него был кожаный шлем с отверстиями для глаз. Стоял на коленях его раб. Прежде чем поднял взгляд, Булксу трижды ударил челом в пол, покрытый шкурами волков и лам.
– Булксу, – проговорил каган. – Напомни мне, зачем я тебя вызвал?
– Ты вызвал меня, величайший из великих и трижды величайший Тоорул, каган Бескрайней Степи, владыка Даугрии, Югры и Подгорицы, чтобы я служил тебе. О, владыка всех тварей, людей, лошадей и степных народов, от Лендии и Дреговии до Китмандских гор. Самовластец Красной и Черной Тайги, угорцев, чейенов, саков и даугров. Ты приказал, чтобы я приполз, покорный, и я приполз, верный тебе, словно пес, до конца своих дней, купно со своим аулом.
– Если бы я сомневался в твоей верности, Булксу, то черепа твоих людей украсили бы песок, а кровь напоила бы Мать-Землю. Я вызвал тебя, потому что у меня есть для тебя задание. Подними голову и слушай. Будь верным.
Булксу выпрямился, но остался на коленях. Перед ним стоял каган всех орд, победитель короля Лендии Лазаря, покоритель Скальницы, Старой Гнездицы, Монтании, первый хунгур, который перешел через Круг Гор, неся огонь и погибель странам запада.
Но Тоорул был не один. У бока его присел карла: маленький, но не слишком-то уродливый – в кожаном чепце, в кожухе, в мягких сапожках с загнутыми кверху носками, чтобы не оскорбить Мать-Землю пинками. Выглядел он как малый ребенок, но лицо его было морщинистым, словно у старика, а глаза – как два черных колодца. Каган положил руку ему на голову.
– Скажи мне, Гантульга. Говори, чего я жду.
– Великий каган посылает тебя, Булксу, – проговорил карла медленно и хрипло, – чтобы ты стал оружным мечом в его руке и исполнил месть от имени Тоорулов. Три луны тому на Рябом поле языческий лендийский пес и разбойник, Милош из Дружичей, покусился на жизнь и здоровье нашего отца Горана Уст-Дуума. Сделал он это коварно, как паршивый степной шакал, а не как муж. Убив подло, чтобы сдвинуть весы битвы в пользу лендийского короля.
И вдруг каган склонился над Булксу, схватил его за кафтан под шеей, встряхнул так, что хунгур затрясся, почувствовав на горле силу костистых, ловких пальцев владыки.
– Нынче время для мести, Булксу. Ты отыщешь всех Дружичей и убьешь их. Вырежешь весь род, уничтожишь не только тех, кто сумеет пройти под обозной чекой, но и детей, отроков, младенцев. Выжжешь и развеешь их пепел по ветру, пока не останется от них ничего, только воспоминания, которые унесет степной вихрь. Выбьешь женщин и их потомство, а беременным рассечешь лона, чтоб из тех никогда не вышли на свет проклятые плоды, предатели и никогда не угрожали жизни кагана. И моим сынам. И сынам моих сынов, и всем нашим побратимам. Ты уничтожишь их, как мы убиваем стада больных овец и коз, как не щадим лошадей с сапом, саранчу и вредителей.
Булксу молчал, не мог говорить – так сильно давила на него рука кагана. Владыка степи то и дело дергал его, толкал, тянул, потом поволок к трону. Все под неподвижным, равнодушным взглядом жен, наложниц и всего двора. Белых, раскрашенных лиц, напоминавших маски. Длинных острых голов в огромных шапках – боктаках, в обручах, деформирующих черепа, в тяжелых, будто камень, диадемах и головных уборах, украшенных золотом.
Он толкнул Булксу, отпустил его и захохотал.
– Будь верными и послушным, сын Холуя, – выдохнул Тоорул. – И тогда каган позаботится о тебе как о верном сыне. В твои стада отгонит он толстых, добрых овец и наполнит ими загоны. Для тебя станут бегать быстрые кони, головы врагов украсят лучшие юрты, а бунчуки станут развеваться в знак твоей власти. Каган сделает так, что у тебя не иссякнет утренний кумыс и жирная баранина в котле! Я знаю, что у Дружича есть сын. Приведи его живым, поскольку я дал клятву Таальтосу и должен держать слово.
– Если выпустишь коня – можешь его поймать. Обронишь слово – уже не схватишь, – закончил карла.
– Мы побили лендичей, мы завоевали их от гор до моря. Я ступал по выям рыцарей Лазаря, устилал их телами дорогу к Эке Нарана, матери солнца. И взойду по ним к вековечной славе! Покажи ему, Гантульга! Пусть увидит!
Карла наклонился и отвел в сторону угол кармазинового ковра. Внизу, под материей, вытканной слепыми детьми Хорусана, была клетка из деревянных прутьев. А в ней… как это описать?! Сплетенье связанных, окровавленных тел. Некоторые были уже холодными, но многие оставались живыми: уложенные тело к телу, подрагивающие. Трон стоял на них, а прутья и цепи не позволяли людям расползтись в стороны, не позволяли распасться живому, стонущему и сотрясаемому корчами жуткому основанию власти Тоорула.
Это были рыцари, воины. Подбритые, коротко постриженные головы. Гордые бородатые лица лендичей. Стиснутые губы, не выпускающие ни единого стона. Они умирали под троном кагана день за днем. И на рассвете сюда пригоняли новых – выбранных из пленников, из узников, которых приволакивали хунгуры и сдавали все более многочисленные предатели-лендичи.
Гантульга опустил ковер, закрыл кровавую путаницу тел.
– Встань, Булксу. Встань и иди!
Хунгур медленно поднялся, все еще сгибаясь к земле. Каган похлопал его по плечу.
– Ступай за мной!
Стражники расступились, боковые пологи юрты разошлись вверх и в стороны перед каганом и его гостем. Они вышли к лагерю, прямо в море шатров, юрт и жилищ. На огромное бескрайнее поле, где стояли лагерем, кормили лошадей, чистили оружие, шкуры и доспехи тысячи людей, слуг и полунагих рабов.
Каган показал в угол у ограды из старых завес, украшенных тамгами рода Дуума. Туда, где кружились двое мерзких с виду шаманов с выбритыми деформированными головами, что напоминали крысиные. Тела их покрыты были клочьями шкур, на шеях висели черепа, тотемы и амулеты.
Они не бездельничали, но при виде кагана удвоили усилия. Шаманы резали топориками и ножами длинный заостренный кол. Выковыривали знаки и заклятия на палке, слишком тонкой для взрослого обреченного, но… Именно! Булксу понял, отчего кол столь невелик. Предназначался он для ребенка… для маленького.
И вдруг он почти услышал пронзительный крик и писк мальчика. Его жуткий скулеж, вой, мольбы и просьбы.
– Когда каган приносит клятвы, он должен их сдерживать, – говорил карла. – Чтобы слово его не оказалось птицей, что исчезает за окоемом.
– Милость моя безмерна, Булксу. – От голоса кагана хунгур пал на колени и ударил челом. – Не спрашивай меня, где найти остальных Дружичей. Получишь проводника, который проведет тебя к самому их гнезду. Баатур! Ступай сюда!
Он махнул рукой, и меж шаманами протиснулся высокий хунгур с остроконечной головой, что выдавало благородное происхождение. Но лицо его было мертвым, словно камень. Манкурт. Раб без воли и души. Превращенный в неразумного слугу, он нес, даже волок набитый чем-то кожаный мешок. Распустил ремень, растянул горловину, сунул руку.
Неожиданно вынул человеческую голову, отделенную от туловища ровным ударом. Голову мужчины в расцвете лет, с длинными поседевшими волосами, с благородными чертами, с короткой бородой.
– Милош поведет тебя к цели, – прохрипел Гантульга, прижимаясь к ноге кагана, будто к отеческой. – Да, не удивляйся ничему. Мы отрубили ему голову, но в башке этой еще осталась толика души. Наш шаман Куль-Тигин посадил ее на Древо Жизни, не позволяя, чтобы ее унес Таальтос. Прежде чем Милош исчезнет, он ответит на все твои вопросы, хотя и сделает это без желания.
– Покажи ему!
Карла прыгнул к огню, поднял раскаленное тавро с тамгой, которой клеймили скот, рабов и коней кагана. Шаман опустил голову лендича. И тогда Гантульга прижал раскаленное тавро к его щеке. Придержал, оттискивая явственный след. И вдруг голова застонала. Тихо, едва слышно, ни на что не похожим голосом, полным страданий.
– Мой Милош, верный слуга Лазаря! – отозвался каган. – Убийца отца. Говори, где твой сын, Якса. Где жена Венеда? Где земли, где кони, где невольники? Где юрта и остальной род? Избегнешь страданий!
– О-о-о-она плоха-а-ая, дурна-а-ая, из глу-у-убин взыва-а-аю к ней, господи-и-ин… Вене-е-еда! Вене-е-еда! – ужасно застонала голова. – Дайте мне к ней…
– Говори, где ее можно найти, и мы сделаем так, что вы соединитесь.
– За-а-а-а Дуной, за Старой Гнездицей, к се-е-е-еверу направьте стопы свои… Там, там Дружица-а-а-а. Та-а-а-ам…
Гантульга улыбнулся, поцеловал Милоша в окровавленные губы. Натянул на голову край мешка, завязал ремень.
– Дай ему!
Послушный слуга бросил мешок так, что тот покатился под ноги Булксу.
– Он боится боли. Выдави из него все, что нужно. Ступай, отомсти за моего отца. Выбей Дружичей и приведи мне маленького сына Милоша.
Булксу ударил челом, рукой на ощупь потянулся за мешком с останками Милоша, отступил спиной вперед.
Каган развернулся, взял на руки Гантульгу как ребенка и направился к юрте. Всюду, где он ступал, опускались головы, наклонялись топоры и копья, бунчуки и шапки.
За большой юртой Булксу вышел на всадников, ждущих у ее входа. Это не были хунгуры или союзники – даугри или угорцы, – были это лендичи высоких родов и обширных волостей. Нынче уже не горделивые, нынче уже не конные и не оружные, но сломленные, согнутые тяжестью поражения. Побитые и покоренные.
Группу возглавлял высокий мощный мужчина с орлиным носом, черной бородой, в сварнийском шишаке с бармицей и с железными бляшками на кольчуге. Когда Булксу проходил мимо, он как раз снимал с пояса меч. А потом пал на колени, покорно, как пес, ожидая, пока каган решит принять у него клятву. За ним стоял старик в обшитом мехом плаще, с лысоватой головой, держа станицу – хоругвь, украшенную деревянным, тупо глядящим во все стороны Трибогом. А дальше стоял на коленях отряд воинов, усатых и бородатых, с головами, бритыми под горшок, в кольчугах, кожанках и сюркоттах.
Будь у Булксу больше времени, он бы увидел, как на его глазах творится история, а палатин Старшей Лендии Драгомир бьет челом и приносит клятву кагану хунгуров. Но голова в правой руке Булксу напоминала об обязанностях. Он шел к юртам, шатрам, туда, где у двухколесной повозки, запряженной каурыми лошадьми, ждала его жена Конна и сын. Маленький, всего шести весен Могке, что выставлял нетерпеливое личико в малахае над бортом.
Булксу подошел ближе, осторожно положил мешок на повозку, а потом сам туда вскочил. Поцеловал и обнял жену. Схватил и поднял Могке. Целовал, прижимал к груди, а в глазах его светилось счастье.
– Могке, малыш мой. Мой сынок, моя душа, жеребенок мой, – шептал он. – Могке, отцу твоему дали важное задание. Отец твой выслужится кагану, а милость падет и на тебя тоже. Может… займешь свое место в юрте по правую руку от владыки?
– Долго тебя не было, – сказала жена.
Булксу поставил сына на повозку.
– Нужно ехать. Зови рабов, подданных сестер и твоего брата Тормаса. Мне нужны будут силы. Все кони, все мужчины. Пусть аул объединится, словно связка дротиков, пусть станет единым копьем в моей руке. Если удастся, то станем великими. Куплю тебе… рабыню. Коней, новую, лучшую юрту. Тотемы и драгоценности. Заушницы и эти… лендийские обручи на голову.
– Сто это? Папа? Сто это? – спросил маленький Могке, кладя руку на мешок и пытаясь катать его, словно был это набитый шерстью мяч.
– Это наше счастье и слава, сын мой. Не трогай, пусть лежит. А то еще укусит!

2

– Возвращаемся едва живые, – сказала Венеда. – Лишь заступничеству Ессы можем быть благодарны, что наш пепел не развеял ветер. Но когда мир рушится, когда нет мужа, нет королевства, а дела становятся жесточе, чем бездна Чернобога, Дружица – еще стоит.
– Тут пока не было хунгуров, – сказал Прохор, домарат родового гнезда Дружичей. Толстый, мощный, с длинными прямыми волосами, связанными ремнем. От него исходило тепло, а еще чувствовался запах дыма, потому что они застали его у ям для вяленья рыбы.
– Возьми у меня Яксу. Он едва жив. Пусть Люта положит его спать.
– Мама, я не хочу спать, – сказал мальчик, хотя глаза его закрывались сами по себе. – Мама… я забыл лошадку, где моя лошадка? Где?
– Ты оставил ее в Дзергоне, – вздохнула Венеда. – Град сгорел, потом народец убил моего родственника, Стурмира. И потом пришли хунгуры и выбили оставшихся под корень. Мы едва сумели уйти в леса.
– А-а-а! Лошадка!
– Забрали твою лошадку.
– Тогда я им головы отрублю! – вскинулся Якса.
– Завтра утром. Как выспишься, малыш. Да заберите его, у меня руки отваливаются.
– Я не пойду без мамы, – взбунтовался мальчик.
– Не пойдешь. Люта тебя отнесет, – Венеда с облегчением отдала мальчика служанке.
Спустилась с повозки, приподнимая край истрепавшегося, грязного платья.
– Мы выехали с пятью воинами и тремя слугами. Возвращаюсь одна, с одним едва живым волом вместо лошадей.
– Милостивая госпожа… – начал Прохор. – Дурные вести пришли перед вами. Это правда, что…
– Господин наш, Милош из Дружичей, погиб на Рябом поле. Напав на кагана Горана Уст-Дуума. Убил его и сам пал, посеченный. Не знаю, кто подговорил его на такое безумие. Завтра я срежу волосы, оденусь в черное. Завтра стану выплакивать глаза, хоть и не знаю, дождусь ли его похорон. Все завтра… Если доживем. Веди…
Он подал ей руку, поддержал, когда они шли через майдан прямо к семейному палацию. Дружица выстроена была иначе, чем обычные грады и крепостные башни лендичей. Квадрат палисада окружал майдан, конюшни, кузницы и хаты слуг. Позади, за вторым частоколом, были загоны для скотины, сараи и амбары. А на небольшом холме стоял простой каменный палаций с двускатной крышей.
– Госпожа, я приказал приготовить ужин.
– Натопи баню. Мы три дня убегали из Дзергоня с ордами на хвосте. Чудо, что мы все еще живы, Прохор. Что будет дальше – и не спрашивай.
– Прошу, – толкнул он дверь и провел ее по ступеням вверх, в большой зал рыцарской усадьбы. В очаге горел огонь, вспышки пламени выхватывали из темноты грубо тесанные столы, оловянные и серебряные миски с юшкой, хлеба и лепешки, кувшины с вином, мед в деревянных ковшах. На каменных стенах за лавками темнели шкуры, взблескивали камни в мертвых глазах лесных волков, горных медведей, снежных барсов и трехглазых оленей. А под ними – скрещенные копья, продолговатые рыцарские щиты, топоры и цепы с моргенштернами. Сияла изогнутая, словно змея, Дружица на красном поле. Родовой герб Дружичей.
Из-за стола встал только один обитатель дома – высокий, худощавый мужчина со светлыми волосами, выглядывающими из-под серого капюшона. Инок, монах, опекун и лектор в домашней часовне, привезенный еще Милошем. Увидев его, Венеда вздрогнула, почувствовала, как сдавливает ей грудь. Но не подала и виду.
Он тоже не показывал ничего, шел с опущенной головой, не поднимая взгляда, хотя она всегда восхищалась его красивыми синими глазами.
– Хвала Ессе, госпожа.
– Хвала, Арно. Я рада… – ей не хватило слов, а может и дыхания, – видеть тебя в добром здравии.
– И вас, госпожа. – Он хотел взять ее под руку, но движения их разминулись, Венеда присела на лавку, отбросила платок на спину, позволив, чтобы черная коса упала на правое плечо.
Прислуживала им кряжистая светловолосая женка с короткой стрижкой невольницы; Венеда ее не помнила. Неловкая – гремела мисками, разливала вино на стол, когда подавала кубки. А может, просто почуяла волю, когда весть о смерти господина разошлась среди слуг и невольников. Но кнут Прохора напомнит ей об обязанностях.
– Прохор, говори, – сказала Венеда, едва утолив голод. – Что тут происходит?
– Ты, госпожа, наверняка уже знаешь, что после Рябого поля предатель Мирча Старый затворил Нижние Врата перед недобитками наших и открыл их перед хунгурами. Христин из Ястребной, палатин Младшей Лендии, встал перед ними над Санной. Но погиб с остальным рыцарством. Тогда хунгуры пустили орды, сжигая города и села, забирая тысячи невольников, рубя головы и руша сборы черной магией. Драгомир, палатин Старшей Лендии, не мог обороняться. Выслал послов, бил челом кагану, говорят, что целовал под хвостом его коня и ел дерьмо с руки. Принял власть с недобитками, с кастелянами, жупанами, конюшими, войском и остатками двора Лазаря.
– И все покорились? А где Домарат Властович? Где Фулько Змей? Где Богуша из Радвановичей и Сулима из Денборога?
– Домарат уходит на север, к Винете. Тамошний воевода Хорик Хорд скорее собственную бороду сожрет, чем склонит выю перед хунгуром. А в Лендии… кто не склонил голову, тот отправился в бездну. С пахарями, с невольниками, с детьми и женою…
– Говорят, что все еще хуже, госпожа, – отозвался тихо Арно. – Палатин изгнал иноков и лекторов, превратил сборы в капища. А по его примеру подняли голову бесы и волхвы из леса, потому как хунгуры ничего им не делают. Позволяют верить в старых богов.
– Я видела. И не верила собственным глазам.
– Был бунт в земле лендичей: восстав, люди перебили своих лекторов, иноков и рыцарей. Невольники поднимали оружие против благороднорожденных.
– У нас – спокойно все, – буркнул Прохор. – Я позаботился, чтобы не было никакого бунта в Дружице… Но говорят о недобрых вещах.
– Глупцы! – Арно ударил кулаком в стол. – Проклятые язычники. Проклятый палатин. Разве он не ведает, что сбор нынче – как обруч, что удерживает королевство от Круга Гор до Дреговии, Подгорицы, до Короны Гор и Леса Винланда! Чем он будет владеть? Чего он хочет?
– Хочет власти, – отрезал доморад. – Не горячись, брате. Мы ничего тут не поделаем, можем только молиться Праотцу, чтобы нас эти беды миновали.
– Странно, что не сожгли Дружицу.
– Когда палатин поклонился кагану, они пустили орды, забрали у нас двадцать или тридцать невольников. Не больше. Пока что.
Далеко за толстыми стенами палация заиграли рога. Потом раздался хруст, грохот, толстые, окованные железом ворота отворились так, что заскрипели петли. В зал вошел невольник с бритой головой, в кожаной одежке, с тростью в руке, поклонился.
– Наш старший… – начал он. – Уже играют, едут, слыхать их. Снова.
– Что вы сделали?
– Отворили ворота.
– Как это? – Венеда аж выронила кубок из рук. Струя вина потекла по доскам стола. – Что это значит?
– Это баскаки, мытари, значит. Уже второй раз приезжают за данью. Палатин приказал ворота держать отворенными. Потому что кто затворит их перед хунгуром, тому подпускают красного петуха. И тот в неволю на петле пойдет, на конец света.
– И вы отворили им?.. Глупцы! – Она вскочила из-за стола. – Не позволю! Я тут хозяйка! А может, вы нового господина высмотрели и мое возвращенье вам не по нраву?
– Нет, как же… почему! Госпожа…
– Тогда, к ста бесам вас, не впускать сюда врага! За мной!
Она вскочила с грохотом, опрокидывая лавку, переворачивая пустые миски на столе. Помчалась к двери, словно дикая мавка. Оттолкнула невольника, так что тот ударился спиной о бревна, выскочила наружу, в теплый весенний вечер. Нынче краснота западающего за далекие горы солнца смешивалась с запахом цветущих слив и яблонь, с жужжанием пчел и песнями первых сверчков. Она повернула налево, побежав вдоль серого палисада из старых колод, прямо к главным воротам.
Те были отворены настежь! Двое прислужников с копьями, в шишаках, кожаных доспехах, отворили их, словно приветствуя господина. Выпрямились, увидев бегущую к ним Венеду. Та подскочила к воротам, скорее летя, чем бегом, ухватилась, задыхаясь, за правую створку; взгляд ее побежал дальше, на гостинец, что вел в лес, через разноцветные поля, местами украшенные серой стрехой изб.
Рог заиграл снова. Она увидела несущуюся вскачь, растянувшуюся в беге на Дружицу группу всадников. Сорок, может пятьдесят лошадей! Как изобразить, как описать их, не теряя при этом головы? Развевались гривы, над ними виднелись нечеловеческие, сожженные солнцем лица, меховые малахаи с рогами, с торчащими клочьями, черные усы и косички высовывались из-под шишаков и шапок. Искривленные жестокой радостью нелюдские морды, худые руки, вздымающие нагайки, реющий над морем голов бунчук с конскими хвостами.
Увидав ее в воротах, хунгуры подняли дикий крик, запищали дудки, быстрее забили копыта.
– Закрыть ворота, дурачье!
Венеда первой схватила левую створку, толкнула дубовую плиту изо всех сил – в отчаянье, люто.
Минуло несколько мгновений, прежде чем остальные бросились Венеде на помощь. Первым был Арно – схватился за правую половину ворот, закрывал, дергал.
Просвет уменьшался, сужался, ограничивая поле зрения до тех хунгуров, что мчались впереди, – то есть до худого, изрезанного шрамами воина в клепаном кафтане, с развевающимся конским хвостом на макушке шапки…
Быстрее! Вот-вот должны были домчаться кони, уже всадники готовили кнуты. Кричали хрипло…
Успеют!
И тогда приложились гридни и Прохор. Толкнули ворота так, что створки захлопнулись с треском, гридни сунули сквозь скобы дубовые бревна, затворили наглухо, закрыли Дружицу.
По ту сторону взорвался хор голосов, что-то ударило в ворота. Они слышали ржанье лошадей, резко осаживаемых железными удилами. Кто-то кричал на гортанном наречии хунгуров.
– Савка, – Венеда глянула на стражника в кожаном доспехе. – Ступай туда. Спроси, чего хотят! Если войти, то должны сказать – зачем!
– Госпожа! – застонал Прохор. – Мы все за такое заплатим! Сожгут Дружицу! Выбьют нас, погонят за горы…
– Что-то ты стал пуглив, как царек Тауридики, – процедила она. – Может, поменяешь штаны на платье? Может, одолжить тебе краски для губ и глаз? Может, у тебя и вообще между ногами ничего нету?
– Госпожа, возьмешь на свою совесть жизнь всех нас!
– И возьму! Молчи и слушай!
Наверху, в караульне, стражник окликал хунгуров. Ответ пришел сразу, на ломаном, гортанном лендийском.
– Госпожа, – сказал стражник, глядя вниз, прикладывая руку ко рту. – Это люди кагана. Желают, чтобы их пропустили.
И тогда Венеда вскочила на лестницу. Одним движением подняла оставленный в углу простой тисовый лук. Наложила длинную стрелу…
Подошла к парапету, и взгляд ее скрестился со взглядом хунгура в кафтане, набитом железными клепками, с тонкими усиками и косичками, что придавали его лицу довольно дикий вид.
Прицелилась, натянула. Венеда не была хорошей лучницей, но стрела свистнула, воткнулась в землю перед копытами хунгурского коня.
Она выпрямилась, стояла, словно богиня. Они снизу показывали на нее, кричали, но не стреляли. Потом стали разворачивать лошадей и уезжать. Наверняка – не навсегда.
А она сошла вниз, медленно, с поднятой головой. И только мрачные взгляды невольников и слуг зароняли беспокойство в ее душе.
Те же – шептались по углам. Какая-то девка плакала.

3

– Расседлать лошадей, разбить лагерь, – приказал Булксу, спрыгивая с седла. – Выставить стражу, окружить град. Пусть не впускают и не выпускают никого. Чтобы и птица не пролетела, лис не проскочил. Отвечаете головами, если Венеда сбежит! За работу!
– А не стоит их – огненными стрелами? – предложил Тормас, видный мужчина в чешуйчатом панцире, в шишаке с рогами и в юфтевых сапогах с плоской подошвой. – Зажечь стрехи, встать у ворот и внезапно ударить: ведь придется же им когда-нибудь выйти.
– Великий каган послал тебя со мной как пса или сокола, для выслеживания и охоты, – буркнул Булксу. – А потому – не выходи из рядов воинов, чтобы тебя не покарали и не взяли на аркан. А если ищешь совета, то возьми мешок, который висит на луке моего седла, и принеси его сюда. Мигом!
Тормас кивнул, схватил кожаный мешок, подошел.
– Развяжи ремни.
Хунгур выполнил приказание. Лицо его чуть изменилось, когда он увидел изрезанную, окровавленную голову Милоша.
– Положи его вон там, – Булксу указал на пенек от срубленного дерева. – И отойди.
Тормас выполнил и это приказание – пожалуй, слишком поспешно. И тогда Булксу выхватил из ножен ханджар, украшенный костяной головой коня, подступил к пеньку, поднял оружие и сильно уколол голову в правую щеку.
Раздался стон, тихий, но болезненный. Хриплый. Тормас подпрыгнул, отступил, схватился за тотем с головой козла, который носил подвешенным на поясе.
– Душа предателя, – сказал Булксу, – проклятая и заклятая. Говори, что мне делать. Мы в Дружице. Засовы опущены, юрта охраняема. Как нам войти внутрь? Говори, советуй! Думай!
Голова молчала, а может, бормотала что-то по-своему. Тишина.
Булксу дернул нагайку. И щелкнул, хлестнул так, что заплетенный твердый кончик ее пал на голову Милоша, прорезал кожу на виске, опрокинул с пенька. Крик, который раздался, был ужасен и слаб, словно жалоба призрака. Потом слышались только стоны.
Булксу ткнул нагайкой в Тормаса.
– И как ты его положил, глупец! – заворчал он. – Подними, держи и не пугайся! Будет больно! – крикнул Булксу, когда брат жены поднял останки Милоша. – Будешь страдать, а я выдавлю из тебя все, что ты знаешь. Говори, как нам попасть в Дружицу!
– Не уйдет от вас никто, кто во дворе сидит. Подойдите близко-близенько. И кричите – слугам, невольникам. К ним кричите, говорите… – Булксу наклонился низко, так низко, как сумел, снял колпак, взял Тормаса за руку, приставив ухо к самым окровавленным губам. И слушал, слушал, слушал… Вдруг вскрикнул, дернулся, оторвал от себя останки, встряхнул. Голова укусила его – на ухе остался красный, окровавленный след!
– Проклятый аджем, шайтан, разбойник! – крикнул кочевник. Ударил голову о землю и пнул так, что та полетела и ударилась о дерево. Снова подскочил к голове, поднял нагайку, но Тормас его остановил.
– Стой, Булксу Онг! Утишь гнев. Это лишь голова, остаток души. Он мертв, обречен на вечные мученья. Сгорит в гневе кагана. И будет гореть вечно. А вот повредишь его – и мы ничего не узнаем…
Булксу остановился. И правда, после пинков, прижиганий, уколов, после пыток, которыми мучил он ее в лагере под Скальницей, на голове Милоша виднелось все больше ран и кровавых следов. Он подумал, что если продолжит ее мучить, то голова вконец перестанет напоминать человеческую. Потому остановился.
– Спрячь ее и вызови сюда тех слуг, которым известны хотя бы несколько слов на языке рабов, – сказал он, задыхаясь. – Пусть подойдут на выстрел из лука к аулу и начнут кричать что есть сил. Пусть кричат, пока не сорвут себе глотки.
– И что они должны кричать?
– Слушай внимательно, а потом повтори им…

4

Якса спал на лавке; был он уже великоват для детской колыбели, а потому лежал на куче шкур, накрытый толстым, мягким и теплым одеялом из горных лисов, прижимаясь личиком к лишенной глаз и костей плоской голове одного из них. Глядя на сына, Венеда почувствовала, что она на пределе сил. В голове крутились вопросы: что будет? Что случится? Что теперь?
И наконец: что же ты с нами сделал, Милош…
Дверь стукнула, скрипнула, провернувшись на деревянных петлях. На пороге стоял Прохор, мокрый от пота, держа в руках светильник.
– Ты принес ключ?
– Да, госпожа, вот он, – подал он ей толстый железный искривленный прут с проушиной, сквозь которую продернута была конопляная веревка. – Но вам нужно бы выйти к людям, обойти палисад, ворота, караульни. Хунгуры…
– Еще не ушли? Дзергонь они несколько дней блокировали. И отступали поджав хвост, когда оказывалось, что страхом и криком ворот не отворить.
– Да вы послушайте, что они кричат!
Прохор подошел к окну, отодвинул засовы, дернул, впуская в комнату холодный ночной воздух. Венеда нахмурилась. Далеко, у ворот, услышала гортанные крики. Вдруг все стихло.
– Орут слугам и невольникам, что те все погибнут, если не откроют ворота. Описывают в подробностях, что´ намерены сделать с детьми и женами наших подданных.
– Разве что?..
– Разве что положат наши головы перед отворенными воротами.
– Дай по десять палок тем из наших, у кого слишком хороший слух!
– Ты что, не понимаешь, госпожа?! Они призывают к бунту!
– Ты сам говорил, что уверен в челяди и что бунт нам не грозит. Ступай: будь внимателен и следи за стражей. До утра все успокоится. Оставь меня одну. Да, еще кое-что: приведи к сараю под палаций двух добрых коней. Чамар и Берника будут лучше всего, пусть их вычистят и хорошенько выберут землю из копыт. Оставь возле них два седла. На всякий случай.
– Да, госпожа.
– Ступай. Погоди! Сперва закрой окно.
Он захлопнул створку со стуком – так, что доски затряслись. Вышел с поклоном. Она не знала, что обо всем этом думать. Готовил измену? Невозможно! Она знала его почти двадцать лет, с того времени, как получила Милоша, владыку Дружича и Турьей Головы, в мужья. Прохор бы предал? Да кто угодно, но не он.
Она пошла к низким окованным дверям, всунула ключ в щель, долго морочилась, прежде чем отодвинула запор, открыла проход. В кладовой царил непроницаемый мрак, словно в языческом бору. Она вернулась со светом, с лампадой, от которой мрак разбежался по углам, как языческие идолы – в чащу леса от жрецов Ессы. Помещение было без окна, с каменным, неровным полом. Под стенами – сундуки, на стенах, на деревянных жердях висело оружие: мечи, старые, скандинские, для гридней и стражников, с широкими треугольными или полукруглыми оголовьями, с закругленным острием, в ножнах из перекрещенных полос кожи. Были и те, что поновее, длинные и гибкие, с острыми кончиками, заканчивающиеся круглым навершием, те, которые вешали на длинных ремнях через плечо или же на пояс.
Но этих было немного, больше всего висело тут топоров – простых, кованных из черного железа, с чуть закругленными лезвиями; она заметила и большие скандинские, с топорищами со взрослого мужчину.
Еще больше лежало тут копий – связанных ремнями в пучки, на полу, рядом с сундуками и кожаными мешками. Возле них – сагайдаки с луками и спрятанными в мешочки тетивами, колчаны, полные стрел. Все висело на колышках или лежало на лавках, в куче, присыпанное пылью и затканное паутиной. А посреди склада оружия она заметила кучу шкур, где спал Милош, не деля с ней ложа, запираясь тут, словно пустынник.
Венеда вздохнула, давя подкатывающий плач. И где же теперь его дух? Куда отправился? Он, который, словно Есса, принес себя в жертву за тысячи, бросившись на весы жизни и смерти. Где искать его тело? Его голову? О Праотец, все пропало…
Она открывала сундуки, мешки, заглядывала в бочки. Денег не было. Не нашла она не то что серебряного скойца – даже паршивого медного денара; Милош забрал все в поход, приоделся, будто князь или кастелян. К собственной погибели. Не оставив жене и сыну даже старой железной гривны.
Что еще осталось после него? Ничего. Два золотых кольца, кожаные пояса, шпоры с острогами и вторые – с колесом. Сегментированный рыцарский пояс из серебряных блях, красиво отлитый и с мастерской чеканкой. Полированный до блеска, не одолела его ни пыль, ни грязь.
И кое-что еще. Около кипы шкур, на полу, лежали ножны от меча. Странно, но клинка не было нигде. Она искала его взглядом по стенам, по полу, на лавках. Тщетно.
Ножны были деревянными, обшитыми конской кожей и белой тканью. Но Венеда заметила на той разрез, окошко, а в нем, на доске, что была основой конструкции, виднелись темные, выцарапанные на дереве резы, складывавшиеся в надпись.
Что оно было? Она впервые видела что-то подобное. Обычно на мечах был знак кузнеца, его резы, подпись, символ, герб – но выбитые на клинке, не на ножнах. А здесь была длинная, сложная надпись. Что же, Милош забрал меч с собой?
Она взяла ножны, лампаду, вышла из кладовой. Захлопнула дверь. И направилась к постели Яксы, где сидела молодая светловолосая служанка, та самая, которая так невнимательно прислуживала во время ужина. Венеда ее запомнила.
– Ступай, приведи Арно. Сейчас же!
– Инок спит, госпожа…
– Так разбуди его! Не бойся, прилетит бегом, когда узнает, что я его вызвала!
Служанка вышла, отворяя тяжелую дверь. В очаге пылали сосновые полешки, пахучий дым поднимался под самую крышу, находя выход сквозь приоткрытые дымники между досками дранки.
Арно пришел, ведомый служанкой, щурил не привыкшие к темноте глаза, осматривался, отбрасывая серый плащ, сколотый на плече брошкой: смотрел нервно и словно бы с раздумьем. Венеда подумала, что он похудел и помрачнел за то время, пока она ездила за Милошем, за королем, за всем лендийским рыцарством в горы.
– Оставь нас одних, – сказал он служанке. – Ступай!
Подошел к Венеде, притворно услужливый и милый, свежий, поклонился, но глаза его были нахальны.
– Ты звала меня, госпожа?
– Да, – сказала она тихо. – Ты мне нужен…
Почувствовала, как он взял ее за руку, обнял, провел вдоль спины, притянул к себе, как стал искать губы…
Она прервала нежности, с силой стряхнула его ладони, отодвинулась.
– Не такую нужду я имела в виду.
– А я – именно такую, госпожа… Долго вас не было.
– Я еще мужа не похоронила! И не знаю, когда его вообще похороню. Оставь меня в покое. Не сегодня!
– Это не имеет значения. Теперь все изменится. – Он не отступал, но, следовало признать, был обходителен.
– Нет, – отвела она его руку и отодвинулась. Подняла с лавки ножны, ткнула ему под нос. – Уже и раньше были такие, что о нас шептали. И доносили мужу. Не сегодня ночью, не на глазах у слуг! Я вызвала тебя по другой причине. Что тут написано? И откуда это вообще здесь?
– Это ножны от меча, как я вижу.
– Прочти надпись.
– Присвети мне.
Она приблизила лампадку, он же сосредоточил взгляд на угловатых, вырезанных на дереве знаках.
– «Невидимое железо из Могилы поразит Врага».
– Из Могилы? Из пустыни в Могиле?
– Ваш муж туда ездил. Посвятить душу Праотцу. Молиться. Возможно, получил от них… меч?
– Есса! Эти монаси должны обо всем знать. Прислали ему оружие. Наверняка поддерживали. Может, они даже все это вместе придумали! Проклятые! Трижды проклятые! Вовеки проклятые!
– Не страшно, госпожа, если ты хулишь Ессу в печали.
– Не говори так со мной.
– Я все еще надеюсь, что…
– Ты верно надеешься, но сегодня будь сдержан. Я вернулась из ада. Не могу.
– И что же мне тогда делать?
– Отнеси эти ножны от меча в сарай, приторочь к седлу одного из скакунов, которые там привязаны.
– Все для тебя, госпожа.
Он вышел. Она не стала прикрывать за ним дверь.
И вдруг, совершенно неожиданно, услышала, как за палисадом, отгораживающим палаций от майдана, где стояли хаты дворовых людей, поднимается шум, крик, непокой. Она подскочила к окну и тогда услыхала хор воплей, выглянула в холодную ночь и почувствовала, как ее трясет от страха. С усилием стряхнула этот страх, сжала зубы…

5

Арно сделал, что она просила. Выйдя же из сарая, вернулся к главным воротам в частоколе.
Из мрака, от загородки для скотины перла толпа невольников, называемых смердами: многочисленная, серо-бурая во тьме, толпа в рубахах, растрепанных кожухах, в башмаках и босиком. Все те, кто днем еще гнул головы перед Дружичами, все пахари, пастухи, погонщики волов и лошадей, бортники, сокольничьи и псари, шли теперь гордо, скопом, над головами их поднимался лес вил, копий, топоров на длинных рукоятях, дубин и кистеней. Арно остановился, удивленный. И тогда что-то вылетело из приближающихся рядов, отскочило от земли, покатилось и остановилось в грязи.
Это была окровавленная человечья голова. Прохор – с рваной бородой, с закрытыми глазами, он словно бы спал. С отрезанного носа и ушей еще сочилась кровь.
– Поцелуй папашу домарата! – крикнул низкий, крепкий человечина в кожаной шапочке, залитый, словно мясник, кровью.
– Люд безбожный, что же вы творите?! – выкрикнул с отчаяньем Арно. – Стойте, во имя Ессы, крови его, во имя законов Праотца.
– Бей его! – раздались вопли. – Бей попа, инока!
– Выдавим подати! Отберем денары!
Инок раскинул руки, но видя напирающие на него злые, бородатые, покрытые кровью лица, мозолистые руки, железные обушки топоров, окованные палицы, острия копий – развернулся и побежал к палацию. Только затем, чтобы уткнуться в запертые ворота.
– Вене-е-еда! – орал он. – Госпожа моя-а-а-а! Впусти!
По ту сторону вдова отступила от двери, прикрыла глаза, терла ладонью грудь, живот, сжимала кулаки.
И отбросила Арно одним движением, отодвинула его от себя. Все их ночи, поцелуи и безумства, скрываемые от Милоша и слуг!
Побежала в большой зал, где на постели спал одетый в рубашонку Якса, разбудила его, тряхнув так, что тот закричал, дернулся.
– Кто тут, кто тут, кто тут?
– Это я, мама. Не плачь, не кричи, ш-ш-ш.
Прижимала его одной рукой – теплого, сонного, мягкого, как маленькая зверушка, второй же – неловко натягивала кожаные башмаки, потом подняла его и укрыла широким теплым плащом из толстой шерсти.
– Тише, сыночек, тише, – шептала мать. – Тихонько; это такая игра, вот увидишь. Как гоняться за сбежавшим смердом. Только быстрее. Пойдем… на конях. Пойдем.
Она потянула ребенка из комнаты, к задним воротам. Надеялась, что успеет, что некоторое время для них выиграет… Арно.
Его же схватили у дверей, бросились кучей, толпой. Поднялись палки, жерди, кистени, посохи, топоры и кулаки. Поднялись… и опустились с размаху.
– Сука ты-ы-ы! – завыл инок. – Кошка, козлиным хером траханна-а-ая! Потаскушка с дыркой! Пусти-те-е-е…
Лупили его с диким размахом, с мрачной крестьянской истовостью. За каждое слово божье, за каждый денар, мерку жита, сноп сена, собранный с полей. За льняные да суконные одежды, обшитые тесьмой, за кур, гусей, каплунов на столе вместо толокна и подливки из дикого щавеля. За то, что смотрел на них свысока, что спал с госпожой…
– Сла-а-а-ава! Сла-а-а-ава богам! – рычали они в ярости.
Кровь обагрила клинки копий и топоров. И тогда подняли его за руки, вздернули, оперев о дверь. Огромный, высокий смоляр, смердящий гарью, полуголый, в кожанке, поднял и с размаху воткнул в рот иноку окованный железом кол, называемый пешней: так что кровь и зубы полетели во все стороны.
– Пой, козел! – закричал смерд. – Криво смотрел ты на наших богов, собирал дань на сбор; кровь из нас сосал и ею по лбам мазал – так теперь свою вырыгаешь, попище!
Били его, рвали на кусочки, заглушая крик. А потом резали, вспарывали живот серпом, вырывали дымящиеся внутренности, так что он принялся, обезумев от боли, кричать, дергали его, растягивали.
– Вот, вот тебе, иноче, Лендия от гор до моря!
– Где ты денары спрятал? Ищите! Ищите на нем!
– В храм Ессы! – закричал кто-то. – Поклониться ложному богу лендичей!
– Возьмем золото, цепи, подвески! Отберем нашу кривду!
И вдруг оборванная толпа утратила интерес к останкам Арно. Стала расходиться, побежала вдоль каменных стен палация, к пристроенной к нему полукруглой часовне. Чудо: двери той были отворены, словно приглашали внутрь.
– Якса, ты еще маленький, – шепнула в отчаянье Венеда. – Сядешь на коня. Отец и Прохор возили тебя перед собой, сегодня поедешь сам. Я… не справлюсь. Держись, держись за седло и гриву!
Они были уже у сарая. Она подняла сына, который казался до странного довольным всем этим, хотя и хлопал сонными глазами. Посадила его на спину сивой Берники, худощавой стройной кобылки с маленькой, широкой головой. Положила руки сына на высокую переднюю луку седла. Подтянула ремешки стремян – высоко на них не было дырок, потому она протянула их сквозь железные кольца, всунула в них ножки сына.
– Мама, а где папа? Где?
– Мы едем к нему, тихо, малыш, любимый мой. Ш-ш-ш…
Кони чуяли кровь, стригли ушами, слыша крики, не ели сена, переступали с ноги на ногу. Берника вела себя тише, а Чамар тряс головой, двигался – то вперед, то назад. Венеда отвязала его от столба, попыталась всунуть ногу в стремя, но конь, большой, каурый, с белой звездочкой на лбу, крутился, не стоял на месте. Она не могла ждать – схватила веревку с коновязи, перекинула ему через шею, жестко привязала к балке. Вскочила в седло, оттолкнувшись от земли, уселась на высоком рыцарском седле. Чамар злился, дергал головой, пока она не освободила его от веревки… Взяла левой рукой вожжи коня, правой – кобылы. Прикрыла глаза.
– Есса, веди нас.
Толпа ворвалась в часовенку как серая, рваная волна. Никто не стал приветствовать Праотца. Опрокидывали, валили лавки, бросились к стенам, разбивая каменные таблицы законов. А потом дикий, волосатый, словно лесной кот, смоляр ухватился и дернул с алтарного камня Святое Копье, сломал его с криком, бросил под ноги бунтовщикам, которые принялись в исступленье его топтать. Невольники начали сдирать со стен гобелены, цепи, хватали кусочки серебра и янтаря, посвященные Праотцу.
За спиной их вдруг отворились ворота в сарай. Вырвались оттуда два коня, понеслись с реющими гривами, словно две полосы в полутьме. Пролетели вдоль стены палация, вызывая испуганные крики – на них показывали пальцами, кричали, били по плечам тех, кто напирал, пытаясь войти в часовню, чтобы отвлечь их внимание от храма.
Тщетно! Толпа нашла отворенные двери в комнаты Дружичей. Ворвалась туда в запале и замерла на миг при виде богатства, а потом бросилась на шкуры, столы, посуду и золоченые рога для питья. На развешанные по стенам мечи, гобелены, светильники, на сундуки с серебряными мисками, кубками, бокалами, брошками, подвесками, сегментированными поясами. На свертки сукна, легкого льна и шелка, на золоченые топоры, булавы, святые копья, гривны серебра и железа…
– Лети, Чамар! – в отчаянье крикнула Венеда. Поворачивая влево, разбрасывая конем невольников и их женок, они вырвались на широкий придворный майдан, окруженный хатами, сараями и загонами для скота.
И тогда она остановила коня, осадила его на задние ноги, потому что в воротах стояла плотная толпа – жены, старики, дети, вооруженные кто чем мог – вилами, кольями, копьями, серпами на длинных рукоятях. Заступали дорогу к воротам, волнуясь и тыча пальцами. А потом полетели первые злые слова и камни.
Венеда закричала от боли и страха. Кусок камня ударил ее в голову, проехался по правой щеке. Чамар под ней бесился и крутился, стриг ушами.
– Хейя-а-а-а! – гикнула она, потому что не оставалось ничего другого, как только лететь вперед, на ораву черни – или стоять и ждать, пока они и их мужья, пошедшие грабить палаций, возьмут их в клещи. Она ударила коня лодыжками, схватила плетку, подняла ее и…
В отворенных воротах поднялся крик, шум, грохот и вопли. Она видела – все происходило на ее глазах, – как туда ворвалась, топча людей, стая мохнатых демонов на невысоких коренастых лошадках; фигуры в светлых и темных кожухах, кафтанах, кудрявые, крупные головы, увенчанные рогами; блеск клинков в руках…
Хунгуры! Ударили сзади в невольников. Принялись рубить по головам, шеям, спинам, валить и топтать лошадьми. Разлились по майдану, ворвались между домами, откуда сразу засверкали огоньки пламени.
Толпа охнула и завыла. И распалась! Кинулась наутек, куда глаза глядят, только бы подальше. Венеда не стала ждать. Хлестнула нагайкой по боку Чамара, потянула Бернику за вожжи.
И ворвалась меж бегущих – только бы к воротам, только бы побыстрее. Чамар, рыцарский конь, отбросил с дороги седого старика, стоптал женку в платке, рядом промелькнуло двое хунгуров с луками; на миг она увидела их бледные удивленные лица на фоне отсвета пламени, горящих хат и искр.
Как они вдвоем прошли в ворота? Должно быть, милосердный Есса укрыл их плащом воина. Отвел глаза врагам – одним и другим. Миг, они едва разминулись с приземистым гнедым коньком. В уши ударил гортанный крик степных захватчиков, звук свистелок.
А потом был уже только долгий, замирающий вдали топот копыт. Оставили за собой пылающий двор и предательство хунгуров, вырезающих своих союзников, отчаянье и боль.

6

– Добрый господин! Багадыр Булксу, – Тормас низко склонился, но челом бить не стал. Все же прибыли они из одного аула, и он просто ждал, пока подрастут сыновья, чтобы забрать всех женщин, коней, овец и скот – и создать собственный аул. – Невольники Дружичей мертвы во славу кагана. Скотина вырезана, овцы разорваны, дома разорены и сожжены. Как и было приказано.
Дым ел ему глаза. Догорали хаты и стены Дружицы, пламя еще лизало руины башни, отражаясь в лужах грязной воды, смешанной с кровью, что выткала из тел, разбросанных по площади. Дым поднимался в утреннее небо, странным образом посреди разрушений вставал только палаций, захваченный и ограбленный, выделяясь белыми стенами меж руин и пепелища.
– Не все! – рявкнул Булксу. – Вдова и щенок убежали.
– Ты приказал убивать всех, без разбора, а не искать матери и сына! И зачем же? Мы могли обождать, они и сами открыли нам ворота, впустили. Они выдали бы Дружичей связанными, словно ягнят. А так-то, когда мы ударили, кто бы их мог отыскать в резне?
– Каган сказал: вырежьте весь род, выжгите дотла – взрослых, детей, отроков, младенцев. Выжгите, чтобы они развеялись пеплом по ветру, чтобы не осталось от них ничего, одни воспоминания, которые разгонит степной ветер. Вырежьте жен и их потомство, а беременным рассеките лона, чтобы те не выпустили уже на свет проклятых предателей и не угрожали жизни кагана…
Он без предупреждения хлестнул Тормаса нагайкой… Ударил раз, второй, третий, отчаянно, изо всех сил привыкшей к бою рукой – длинным плетеным бичом. Бил, пока не устал, но битый не произнес ни слова. Стонал, шипел, заслонял рукой голову, потом упал на колени, но не запросил о милосердии.
– Хватит! – Булксу удержал руку. – Хватит, Тормас. На будущее – будь внимательней! Ищите след! – крикнул он воинам. – На коней! Ищите следы подков двух лендийских коней. Бо´льших, чем наши, степные.

7

Она придержала коня сразу за лесом, пронизанным многочисленными просеками, которые приказал делать еще Милош, строя новые ограды. Рубить в извечной борьбе поля c лесом, света с тьмой, единой веры с язычеством. Она боялась, что Якса упадет, потому что кони легко неслись по мягкой дороге, фыркали, всякий раз вскидывая ноги, легко поднимая и опуская головы. Венеда сдержала Чамара, перейдя в галоп, потом в рысь; к счастью, Якса сидел крепко, держась за переднюю луку. Не слетел, хотя когда она поравнялась с Берникой, он принялся похныкивать: сонный, ошеломленный скоростью.
Она протянула руки, сняла ребенка с седла, посадила перед собой. Плохо, вожжи Берники выскользнули у нее из рук, кобыла, послушно идущая за Чамаром, сразу же через них переступила, пошла боком, спотыкаясь, затрясла головой. Венеде пришлось сойти с седла, придерживая сына, осадить кобылку, освободить ее. Потом снова: придержать спящего мальчика в седле, ведя сразу двух лошадей; осматриваться, не близится ли погоня… Кто, кроме отчаявшейся матери, сумел бы сделать нечто подобное?
Вставал день, мокрый лес затянуло туманом, но тот высыхал под желтыми лучами рассветного солнца. Якса проснулся, чуть капризничал, хотел к отцу, а сердце Венеды надрывалось от жалости.
– Давай поедем к папочке, – сказала она наконец. – Садись на Бернику, держи вожжи. Езжай в хвост ко мне, хорошо?
Венеда надеялась, что он не заснет. Они поехали быстрее, скорым шагом, порой переходя на рысь. Дорога шла по лесу, потом вывела их на покрытые свежей зеленью пространства полей. Там, где принадлежали они вольным, поля складывались в мозаику межей и загонов, одни из которых были вспаханы в клетку, другие – пущены на пал, а иные – заросли бурьяном и травой. Но когда они въезжали в волости шляхты, те широко распахивались по обе стороны дороги, разделенные на трехполья.
Они держали путь на север едва проезжими тропами. Сквозь боры и березовые рощи, туда, где в далеком утреннем тумане маячила бледно-серая, рваная линия гор.
Венеда свернула к Чикнице, лежащей по соседству, в глубокой долине реки, спадающей шумными водопадами с череды каменных порогов. Она подъехала туда лишь на короткое время. Село, похоже, восстало и здесь, нанеся удар убийственно и грубо. Топором, палицей, кистенем, серпом, косой, оглоблей от телеги, копьем. И – с почти невероятной, крестьянской сметкой к причинению мук.
Чикница горела. Венеда видела все с пологой, поросшей елями горы, где они остановились на минутку. Она видела, как смерды отрубают шляхте руки и ноги. Как вспарывают животы, ища спрятанные в кишках денары и драгоценные камни. Как прибивают деревянными кольями к земле малых детей, а младенцев хватают за ноги, разбивая головы об углы хат. Как рассекают инокам рты от уха до уха, крича: «Слава, слава богам». Как Гослава из Чикницы взяли в два корыта и резали напополам пилой.
Как… как… ей не хватало слов, чтобы описать все муки.
Потом они заметили и ее: высокую, бледную на фоне леса. Сразу несколько серых фигур, вооруженных копьями и серпами на длинных рукоятях, побежали к холму. С притворной приязнью принялись кричать, замахали шапками и треухами.
– Якса, держись! – охнула Венеда.
Развернулась на месте и помчалась галопом в лес. Руки у нее тряслись, Чамар почувствовал ее страх, понесся так, что ветер засвистел в ушах. Якса заплакал, из-под подков летела пыль, комья земли, камни; Венеда взяла себя в руки, придержала коня. Лошади уже взмокли, вечером мало ели, на отдых не было времени.
Теперь она держалась леса, избегала торных дорог, поскольку то, что она видела и слышала, становилось все жутче. В ласковое весеннее небо поднимался дым от сожженных рыцарских усадеб, башен и сборов. На дорогах они встречали трупы, распластанные секирами, приколоченные к деревьям, обожженные. Она пыталась прикрыть глаза Яксе, но не могла – а потому объезжала такие места полями, рощами, межами. Раз-другой они натыкались на целые ватаги бунтовщиков – босых, в рубахах, кожухах, покрытых кровью кафтанах. Те гнались за ними с воплями, но Чамар и Берника не давали им и шанса. Они проезжали мимо разбитых, разоренных сборов, мимо выброшенных Знаков Копья, мимо тел жрецов с извлеченными наружу внутренностями, сожженных, убитых ударами дубин так, что кровь забрызгала таблицы законов на стенах.
И вдруг дорога начала спускаться в очередной яр – широкий и глубокий. Венеда обеспокоилась: это было слишком хорошее место для засады. Они миновали поворот и увидели склон, усеянный порушенными каменными домами, словно покинутый город. Огромные проемы зияли пустотой, скальные плитки, которыми были выстелены крыши, растрескались и осыпались на землю, кое-где торчали голые ребра построек. Она узнавала могилы и жальники древних столемов, их большое кладбище времен, когда человеческое железо выбило исполинов, а недобитков – загнало далеко в горы, забирая их землю, согласно с волею Ессы.
В том месте, где яр пересекала дорога, проезд загораживали деревянные козлы. За ними стоял оружный люд с копьями и луками, в шлемах и широких, плоских касках, с наброшенными на кольчуги накидками, в кожаных доспехах. На сюркоттах и щитах у них были рыцарские знаки.
Животные запрядали ушами, Чамар заржал, потому что в глубине долины пасся табун лошадей. Венеда увидела сгрудившиеся вокруг могил столемов тяжелые повозки со сплошными колесами, легкие телеги да обычные возы со впряженными грязными волами. Белели острые верхушки шатров, красным и белым выделялись рыцарские щиты. Лагерь… Но чей? Наверняка – не хунгуров.
Она подъезжала медленно, осторожно, прикрыв рукой глаза от солнца. Ее окликнули издалека.
– Я Венеда из Дружичей! Госпожа в Дружице над Чикницей! Привет вам!
– Приветствуем, госпожа, – низкий и худой мрачный дружинник в шлеме смотрел не столько на женщину, сколько на шлях за ее спиной.
– Позволите ли… отдохнуть? Я сбежала с сыном… из усадьбы.
– Ага, – согласился стражник. – Худые вещи творятся. Я знал вашего мужа, Милоша. Тяжелая у него была рука, ох тяжелая. Но уж – въезжайте!
По его знаку стражники отодвинули козлы. Едва же мимо них проехали кони Венеды, соединили их снова, связали конопляными веревками, а вдова двинулась сквозь лагерь беженцев, изгнанных из домов нападением хунгуров, а нынче – худшим, что могло случиться: бунтом невольников и подданных. Съехалась сюда тьма рыцарей, оруженосцев, слуг из дворни, гридней и всех тех свободных, кто не отправился жечь сборы. Возы с добром, стада волов, овец, коз, орущие и плачущие дети. Женщины в платьях и запашках, пастухи и вооруженная челядь. Везде поставлены были шатры, навесы, шалаши и палатки.
Она едва упросила какую-то даму герба Радагана дать им несколько горстей овса для лошадей, немного сена, на котором она разложила чепрак, поставила седло, положила туда Яксу, потому что тот снова задремал, накрыла мальчика бараньей шкурой, которую тоже дала ей милосердная женщина. Но сама Венеда не могла ни спать, ни сидеть на месте. Ниже могильников что-то происходило. В лагере не было ни одного мужчины кроме стражников и челяди. Все собрались на пустоши, за ручьем.
– Что там происходит? – спросила она.
– Господа созвали рыцарский круг, – ответил старый слуга в серой свитке и войлочной шапке. – А скорее, как слышишь, добрая госпожа, рокош.
И правда, от веча то и дело доносились крики и шум, даже взблескивали клинки.
– Вы из Дружичей?
– Верно.
– Тогда, возможно, вам стоит туда поехать. Я слышал крики о вашем покойнике-муже… Простите. Наша Мира присмотрит за мальчиком.
Венеда замерла. И вместо того чтобы расседлывать Чамара, огляделась. Увидела Яксу – тот спокойно спал, укрытый шкурой.
Уселась на коня по-мужски, развернула его, ударила нагайкой по заду и помчалась галопом к собранию. Переехала широко разлившуюся, серебристо струящуюся воду ручья и сперва чуть покрутилась за мощными задами рыцарских коней, потом втиснулась между ними, въехала меж рядами мужчин, невзирая на недовольные взгляды, не слушая замечаний. Остановилась в гуще людей в доспехах, кольчугах, наброшенных на них сюркоттах, а чаще всего – в боевых стеганках и куртках. Меж подбритыми темноволосыми и седыми головами, меж конскими мордами, кожаными уздечками, мундштуками, свешивающимися со стройных шей жеребцов, среди волосяных плюмажей и бунчуков.
Нынче рыцари не выглядели победителями. Одни уставшие, другие раненые, несколько пьяных – все как обычно. Поникшие головы, опущенные носы. Наверняка поэтому-то никто на нее не кричал, не ругался, не гнал к кудели и детям, не возводил очи горе, словно увидав нагую нимфу в сборе. Сперва она увидела Домарата Властовича, одного из славнейших рыцарей Старшей и Младшей Лендии. Около него – худого и высокого человека в подзаржавевшей кольчуге, наброшенной на потрепанную стеганку. И стоящего рядом, на возвышении, иерарха Старой Гнездицы, достойного, словно Праотец – с белой бородой, с цветущим посохом из божественной яблони, дрожащего, словно он побаивался окружавшего его рядами рыцарства.
Говорил Домарат, красивый, благородный, броско-рыцарственный; при звуке его голоса смягчалось сердце.
– Палатин Драгомир предал королевство! Отказался от чести и достоинства, от памяти о нашей борьбе против Врага света! Презрел мученическую смерть короля Лазаря, а вместе с той – и многочисленных мужей, которые выстелили собой поле в неравной схватке с хунгурами. Бил челом кагану, признавая его честь и власть, валяясь в грязи и в пыли у стоп тирана. Вот как он закончил!
– Будь он проклят от начала и до конца света! – крикнул худой рыцарь рядом с ним. – Проклят под дождем и солнцем, до конца своих дней.
– Драгомир принес клятву от имени рыцарства обеих Лендий; от милостей кагана принял над нами власть. Тому, кто покорится, они как обычно обещают ласку, а достаток его будет оставлен в покое. Сможет он также сохранить меч, который хунгуры приказали отобрать у всякого, кто не принесет клятвы послушания палатину.
– Предатель! – крикнул кто-то из толпы. Сидящий на коне справа от Венеды седой мужчина с морщинистым лицом и с кустистыми усами презрительно сплюнул под копыта коня.
– Долой его! Долой палатина!
– Сучий потрох!
– Милые мои братья! – гремел, а вернее сказать – пел Домарат. – Я, праведный человек, сын Лендии, не потерплю насилия и языческого бесчинства! Уезжаю отсюда, оставляя богатства, не стану служить язычникам и Драгомиру! Поеду к сварнам, а после и дальше на запад. Там стану искать помощи. Кто хочет, может ехать с нами!
– Я поеду с братом Домаратом! – отозвался патриарх. – Кому по сердцу единая вера, верность и преданность Лендии, пусть тот едет с нами! Вперед!
Поднялся шум, крик и ссора; все вопили один на другого.
Домарат вскинул руку, желая усмирить шум. Иерарх пытался помочь ему в этом, стуча в землю посохом.
Взревел рог, поднятый к губам худого рыцаря. Гомон утих.
– Есть еще одно дело, милые мои! – загремел Домарат. – Злое, мерзкое и, хотелось бы сказать: неправедное. Дело наших несчастных братьев, которые не пришли на королевский призыв, которые не пролили крови на Рябом поле. Те, кто остался, кто презрел рыцарскую смерть, кто не стал подле короля.
– Позор! – крикнул худой рыцарь с рогом. – Приведите их сюда!
И круг всадников раздался в стороны. Вооруженные до зубов гридни в шлемах, в кольчужных капюшонах, в длинных кольчугах, со щитами и с оружием, привели немалую группу людей. Судя по знакам на сюркоттах, по стеганкам, по сегментированным золоченым поясам и высоко подстриженным волосам – рыцарей. А судя по их пустым рукам и бледным лицам – рыцарей разоруженных и поставленных перед судом.
– Сказал король Лазарь, – отозвался иерарх, – что тот, кто лендич по роду и народу и не пришел на бой на Рябое поле, то чтобы не имел он потомства, ни мужского, ни женского! Чтобы из рук его ничего не родилось… – Голос его замер, жрец захрипел, закашлялся.
– Ни вино, ни белая пшеница! – закончил за него худой. – Чтоб плесень пожрала, если что у них уродит!
– Позор им! – крикнул светловолосый юноша на кауром коне справа от Домарата.
– Позор! Вечное бесславие!
Властович воткнул взгляд в первого из проклинаемых: высокого печального мужчину с длинными волосами, подбритыми на висках и темени. В боевой стеганке и с изрезанным рыцарским поясом.
– И что ты можешь сказать в свою защиту, Гиньча из Бзуры?! А ты, Местивин из Верыни? Чтан из Малавы? Навой? И все остальные, что прячетесь за предводителями!
– Будь у меня при боку меч, да сиди я на коне, ты бы не бросил мне в лицо эти слова, милсдарь Домарат! Легко бросать оскорбления, как плевать с высоты! Немного сложнее – когда стоишь лицом к лицу!
Домарат выступил с конем вперед; могло показаться, что он растопчет Гиньчу, но рыцарь сдержал себя, остановился.
– Наш спор мы всегда можем закончить клинками! – сказал Домарат. – Я всегда отвечу на твой вызов… едва ты только вернешь себе честь. Но сперва – закончим церемонию.
– Братья! – драл тем временем глотку его худой приятель. – Вот те, кто не пошел защищать Лендию. Проклятые! Проклятые! Трижды проклятые, до последнего поколения! Проклятые Лазарем, нашим милостивым господином! Говори, герольд!
Снова выехал вперед юноша с завитыми волосами. Подбоченился и сказал:
– Недостойны вы имени рыцарей! За то, что бросили короля и королевство, за то, что струсили и встали на поле, честь и достоинство ваши будут урезаны. Так сказал и решил рыцарский круг Старшей Лендии, так решено было в Младшей, а все герольды, кто только остался, понесут эту весть. Делайте, что должно.
К толпе вышли двое больших мужичин в боевых доспехах, в гербовых накидках. А за ними прислужники несли щиты с нарисованными на них рыцарскими гербами.
– Вот, Гиньча из Бзуры, твой знак отныне будет надщерблен, как честь и слава, которая была у тебя урезана!
И по знаку герольда мощный воин поднял красный щит с Бзурой – серебряной косой стрелой. Опер о пень, поднял топор…
Одним движением отрубил угол каплевидного щита вместе с куском герба – левым плечом стрелы. Поднял и отбросил щит под ноги побледневшему Гиньче.
А потом пошло быстро. Рубили щиты не как воины, но словно палачи. Отрубали куски их, обломки, калечили благородные родовые гербы.
Обезглавленный конь Запранцев! Перерубленный рог Скарбников, отрубленная нога грифа, пострадавшая подкова Болещей…
Так оно и шло, раз за разом, дальше и хуже. Отбрасывали надщербленные щиты под ноги Проклятых.
Неожиданно худой сотоварищ Домарата, тот самый, который дул в рог, понял и показал каплевидный щит с серебристой лентой, вьющейся по красному полю. Дружича, герб Милоша, ее, всего рода… О Праотец!
– Остался еще один герб! Один проклятый, – кричал с яростью рыцарь. – Милош Дружич, который противу чести, рыцарского обычая, покусился на жизнь кагана! Убил его не в честном бою, но пойдя на подлость.
– Из-за него все! – крикнул кто-то.
– Дружич обратил на нас ярость и гнев орды! – драл глотку худой. – Проклят пусть будет он со всем своим родом! Проклят до последнего колена, он и сыновья его!
Отбросил щит прямо под ноги палачу. Топор поднялся и опустился, круша щит, отрезая верхний край герба.
И тогда Венеда уже не выдержала. Выскочила впереди шеренг, выехала между оружным людом, едва не стоптав двух смердящих потом и железом верзил с топорами, оказалась перед лицом Домарата, его приятеля и герольда.
– Хватит! Хватит, чтоб вас всех! – крикнула. – Что вы делаете?! Что творите?!
– Госпожа, отступись, – Домарат даже не вздрогнул. – Мы тут наказываем предателей нашего рыцарского дела.
– Да какое это имеет значение! Сейчас, нынче, вообще?! Вокруг кровь и бунт, а вы тут ссоритесь, как бабы при прядении! Где ваша сила?!
– Отступись, госпожа! Тут для тебя не место!
Толпа рыцарей, воинов и оруженосцев загудела, зашумела.
– Развлекаетесь, словно малые дети, а вокруг – смута, гибнут женщины и дети! Горят сборы и дома. А вы, вместо того чтобы их защищать, занимаетесь всякими глупостями!
– Это дело палатина! – отозвался худой. – Кто ты, женщина; как зовут твой длинный язык, которым ты лезешь, куда не след?
– Я Венеда, законная жена супруга моего, Милоша, чью память вы решили оскорбить.
– Жена предателя?! Прочь отсюда! Прочь, потаскуха!
И тогда она не выдержала. Поискала взглядом чего-нибудь, какого-то оружия; лучше всего – боевого молота. Взгляд ее, а потом и рука опустились на ножны меча, который она вывезла из Дружницы. Мигом схватила их обеими руками, подняла и…
Подъехала ближе, а потом влупила худому по башке! Наискось, сбоку, через стрелку шишака, так, что он получил по зубам и щеке. Он завопил, удар, пусть и рукой женщины, отбросил его назад; его конь присел на задние ноги.
Рыцарь выпрямился, глаза его не были уже пустыми, когда смотрели на распаленную и чуть испуганную Венеду. Потянулся рукой к левому боку, схватил за рукоять меча и…
Блеск стали! Крик боли.
Домарат шлепнул его плоской поверхностью меча по руке.
– Спокойно, брат Фулько! Ты объявил Милоша отступником, так не становись хуже его! Не поднимай руку на безоружную.
– Мой муж погиб за вас! Как Есса, пораженный копьем! Избавился от кагана, чтоб вы могли победить. А вы даже этого не сумели, вы, трусы!
Домарат выехал вперед, схватил Венеду за руку. Потянул. Вокруг бурлило. Рыцари привставали в стременах, чтобы лучше видеть происходящее, кричали друг на друга. Те, кто поддерживал Фулько, – угрожали вдове. Кто нет – подкручивал усы, пересмеивался. Где-то успели подраться, кто-то кого-то сбросил с коня, другие лупили друг друга плоской поверхностью клинков.
– Вона как баба рыцарей пристыдила, – сказал седой мужчина с усищами, торчащими клочьями, тот самый, который стоял раньше рядом с Венедой. – Есть в ней огонь и ярость, как в моей старухе.
Домарат сжал ладонь Венеды как в клещах.
– Ступай, госпожа, за мной.
– И не проси!
– И не прошу! Приказываю.
Она не знала уже, что происходит, но двинулась следом. Он повел ее за круг, рыцари на конях расступались, расходились, кое-кто приветствовал ее поднятой рукой.
– Езжай отсюда, потому что времени все меньше, – сказал Домарат. – Каган послал погоню за тобой и сыном. Приказал он тебя казнить, а сама знаешь, насколько болезненна смерть от руки хунгура. Потому – убегай как можно дальше отсюда.
– Они приехали за мной в Дружицу. Сожгли двор и вырезали… Впрочем, – махнула она рукой, – невольники сами открыли им ворота. И просчитались.
– Через две клепсидры мы собираемся за лагерем. Под большим мавзолеем столемов. Я со свитой, несколько рыцарей, наш иерарх. Едем в Сварнию, за помощью, за спасением. Можешь к нам присоединиться…
– Спасибо, хорошо…
– Только поспеши. Ждать не станем. Бывай, а я… закончу тут все.
Он вывел ее из круга; она оглядывалась, видела, как он возвращается, въезжает между воинов, воняющих железом, конским потом и кровью.

8

Она вернулась в лагерь, не теряя времени.
И тогда остановилась, как громом пораженная! Там, где лежал сын, было пусто, баранья шкура – отброшена, Берника спокойно стояла около повозки, жуя остатки твердого, старого овса. Венеда вскочила на телегу, осмотрелась. Якса не пошел играть к шалашам и шатрам, не побежал к лошадям. Не было его нигде, куда ни глянь. Не было.
– Где мой сын?! – крикнула она гневно Мире; служанка, широкобедрая, с волосами, словно лен, с длинным лицом и большой, словно вымя у дойной коровы, грудью, сидела на телеге. – Ты должна была за ним присматривать!
– Ой, добрая госпожа! – застонала девушка. – Да што я там… Спит же!
– Спал, когда я его оставила, тетеха! Где он?! О Праотец, ты за ним не присмотрела?
– Ой, добрая госпожа, не знаю, не знаю, – служанка широко открыла удивленные глаза – а может, оказалась слишком глупа, чтобы понять, что «добрая госпожа» уже дымится от гнева. Венеда схватила ее за косу, дернула так, что девица свалилась с мешка на дно повозки, ударила ее головой о борт, раз, второй и третий, с яростью. Потекла кровь, девка заорала, расплакалась.
– Где он?! Где?!
Безумие какое-то. Как удар молотом. Она столько вытерпела, чтоб вытащить сына из ловушки, в которую превратилась Дружица. А теперь…
Венеда встала, соскочила с повозки. Побежала по лагерю.
– Якса! Я-а-а-акса-а-а!
Между повозками кипела работа. Прислужники складывали шатры, оседлывали лошадей, то и дело какой-то из фургонов отъезжал со скрипом в сторону дороги. Она бежала, сколько было сил, ее едва не стоптали конские копыта. Страх и жалость рвали ей грудь, она все еще не могла поверить, что это не сон, что это случилось на самом деле.
– Нет, не-е-ет!
Она мчалась между лошадьми, между шатрами – словно обезумев. Ведь Домарат… ждал ее! Чтоб все это бесы взяли!
Нет, эта история не могла так закончиться.
И тогда кто-то махнул ей со стороны. Позвал ее по имени. Высокий, худощавый, будто скрученный из железных прутов мужчина с подбритыми висками и теменем. Гиньча из Бзуры. Проклятый. Рыцарь искалеченного щита, который герольд лишил куска герба. Знак позора, вечной трусости, который можно смыть только кровью.
Гиньча что-то кричал, и его слова были как бальзам на раны.
– Ваш сын тут! Сюда, госпожа!
Она ворвалась в их лагерь, помчалась между кольями и веревками, между коновязями. Лагерь стоял у могильников столемов, у самого огромного, широкого внизу и сужающегося кверху входа. Внутри белели кости, гигантский щербатый череп, кучи камней, поломанных ребер – все, что было там ценного, растащили за долгие годы.
У входа ждал Якса: крутился с палкой в руках, яростно лупя по сапогам и башмакам оруженосца и гридня Гиньчи. Те со смехом отмахивались от него мечами в ножнах.
Венеда прыгнула к сыну, словно волчица. Схватила его за волосы, которые, как водилось оно у лендичей, уже начинали темнеть. Мальчик пискнул, крикнул. Она приподняла его, готовясь отлупить по заду, и…
Гиньча придержал ее руку.
– Это отважный мальчуган, оставь его, прошу. Мои люди хотели показать ему оружие. Вырастет в смелого мужчину.
– Как и отец… и только если мы выживем. По нашему следу идут хунгуры.
Он отпустил ее предплечье, медленно; она заметила, что он, хотя и немолод, выглядит вполне привлекательно. Серый, печальный, сломленный, с волосами, зачесанными назад, в утолщенной стеганке, с мечом на ремне, переброшенном через грудь.
Как Арно…
– Мы отправляемся в Бзуру, госпожа. С радостью предложу тебе гостеприимство. Боюсь, что кроме этого я мало что сумею дать в нашем положении.
– Отправляетесь? Убегаете! Как Домарат.
– Что ж, – он пожал плечами. – Отныне я – Гиньча герба Бзура без пера. Можешь звать меня трусом, человеком без чести и достоинства; меня ведь прокляли.
– Честь ты можешь вернуть себе только сам.
– Как же?
– Вы проиграли на Рябом поле, так сражайтесь сейчас! Бейтесь во имя Ессы! Или – старых богов! Бей-убивай! Ты видел, что творится?! Селяне и невольники восстали! Пригодится помощь рыцаря, пусть и ущербного, если безупречные бегут, словно крысы.
– Я не стану приносить клятву Драгомиру – и не стану искать неприятностей с хунгурами. Тот, на кого нападают, захочет защищаться. А основа всего – это мир, госпожа. Мы переждем нашествие в граде.
– Но оно никогда не закончится!
– Чести ради, госпожа, я предлагаю тебе безопасность…
– Выходит, у тебя и правда нет чести, милсдарь Гиньча. Хунгуры сожгут твой замок купно с остальной Лендией, со мной и моим сыном, как сделали они это с Дружицей! Вижу каков ты есть: ты не умеешь выбирать, боишься принять решение, как мужчина. Слишком долго ты находился при дворе у сварнов. Тебе бы жить при дворе в Тауридике, трахаться там с мужиками, как козлу, ходить в платье и сосать грудь мамочки, как сам великий императорок Макрон. А потом – взять ее себе в жены.
– Мои ворота всегда останутся открытыми для тебя, госпожа… хотя ты меня и оскорбляешь.
– Фулько обидел вас куда сильнее, чем я. Проклятые. Проклятые до конца дней!
Венеда смотрела, как он изменился в лице, из-под притворного спокойствия начинала просачиваться злость.
– С ним, госпожа, мы еще поговорим. Ты права, я догоню его и…
– Тебе придется ехать быстро. У него хорошие кони и слишком ярый гонор.
Она схватила Яксу за руку и потянула за собой. Тот не хотел идти, но пришлось. Возвращались почти бегом. Шатры и шалаши исчезали, кострища гасились и затаптывались.
Она добралась до лошадей под внимательным, злым взглядом девицы герба Радагана; нигде не видела избитой служанки. Посадила Яксу на Бернику, хотя тот хныкал, что у него болят ножки. Подтянула подпруги, отрывая коня от сена. Вскочила в седло, отправилась в путь, и…
Когда женщина добралась до наибольшей, разрушенной, разваливающейся гробницы, поприветствовала ее пустота. Она объехала гробницу с надеждой, что Домарат укрылся внутри, высматривала его отряд, знак, флаг с Белой Цаплей. Ничего.
Лагерь уже пустел. Последние повозки выезжали из-под древнего кладбища, оставляя глубокие, узкие колеи и растоптанные куски конского навоза на дороге. А также – неминуемую в любом лагере вонь железа, гари и грязи.
Никто не оставался. Венеда сидела на Чамаре, который крутился, переступал на месте с ноги на ногу. С бьющимся сердцем она развернулась, пошла галопом назад. К той гробнице, у которой стоял Гиньча.
Проклятие. Его уже не было! Не было и времени, в лагере оставались только пешие мародеры. Некоторые искоса поглядывали на одинокую женщину.
Она отправилась на север, к горам, ведя за собой Бернику с Яксой.
Не сумела догнать никого из рыцарей. Тропу, которой они ехали, словно вымел кто-то метлой.

9

К Раставице они доехали поздно, под холодным весенним дождем. Кони вязли в размякшей глинистой дороге, шерстяные плащи промокали, а потому вдова начала опасаться за Яксу. Он похныкивал, жаловался на холод и дождь. Она снова взяла его на своего коня, обнимала, как могла, а он был горячим, почти раскаленным. Объятия помогали слабо – дождь проникал сквозь любую ткань, хлестал ее по спине, по синему платью и наброшенному кожуху. Стекал по конским спинам и задам. Стоило остановиться, разжечь огонь, но было негде. Они ехали в чистом поле, на окоеме маячили леса. Впереди все более отчетливо вставал рваный вал гор Северного Круга. Дикий и серый при такой-то погоде, окутанный туманами, недоступный. От гор их отделяли еще многие мили выматывающей езды средь взбунтовавшихся крестьян, хунгуров и убегавших от них лендичей.
Потому она, наконец, с облегчением увидела гордые очертания валов и затесей Раставицы, вынырнувшей из полумрака; врата щетинились рогами гигантских оленей и черепами горных медведей. Виднелась караульня, в которой горел огонь. Градец был маленьким, круглым, посаженным на пригорке между трясинами. Над частоколом вставала четырехугольная мрачная башня, увенчанная двускатной крышей, торчали соломенные стрехи нескольких хат.
Они переехали широко разлившейся водой, встали перед воротами. Вдова принялась кричать, потому что вверху светились огни. Дождь однообразно стучал по дереву и земле, глушил шаги и голоса. Лишь через какое-то время огни наверху замигали, через парапет караульни перевесились дикие, бородатые головы стражников в железных шлемах с насадками, прикрывающими глаза, а кое-кто и в кольчужных шапках, заслоняющих все лицо.
– Бегите к господину Пелке! – кричала она им. – Скажите, что прибыла вельможная госпожа Венеда из Дружичей с сыном, жена брата, Милоша. Бегите – или вас отстегают за то, что оставили нас под дождем!
Стражники слушали, но смотрели в темноту – проверяя, не едет ли кто гостинцем. Не прошло и половины клепсидры, как стукнули деревянные рычаги. Одно крыло ворот провернулось на огромных шкворнях, открылось. Венеда сразу же въехала в щель. Прямо в толпу слуг и прислужников. Женок в платьях, в платках с запашками, мужчин в стеганках и куртках. Бритые головы или короткие волосы выдавали невольников.
Венеда остатками сил сняла Яксу и передала в руки слуг. Сама почти свалилась с седла, поддерживаемая сильными руками. Факелы светили слабо, пригашенные дождем, она едва различала лица окружавших ее людей. Две служанки поднимали сына, другая женка – низкая, толстая, светловолосая, в красных юбках и с мехами на плечах – повела вдову влево, в большую избу. Сзади невольники уводили коня, расстегивали подпруги. Чамар заржал жалобно, словно на прощанье; лишь бы не оказалось это дурным знамением.
Слуги казались тихими и покорными, хорошо выученными. Две служанки мигом сняли с Яксы мокрую одежку, натянув на него чистую белую рубаху, положили на широкую лавку, укрытую шкурами. Старый невольник с бритым сухим черепом высек огонь, зажег губку, затеплил очаг.
– Госпожа, переоденься.
Служанка, как оказалось, была не толстой – просто на сносях: даже не скрывала большой живот, выпиравший из-под платья. Судя по одежде – не из тех, кто управляется со свиньями и козами. Было у нее миловидное продолговатое лицо, которое портили разве что высокие скулы; светлые волосы падали на плечи.
Венеда сбросила мокрое платье и кофту. Новое платье, что ждало ее, было кармазиновым, плащ – обшитым мехом рыжего енота. Целое состояние. Служанка открыла шкатулку, инкрустированную костью, вынула оттуда ожерелье из золотых бляшек, в котором, как глаза беса, светились красные рубины и гранаты. С помощью второй женки надела на Венеду витые резные заушники, повязку с золотыми, опускающимися на виски, подвесками. Они хотели еще заплести ей косы, но Венеда воспротивилась.
– Что делаете? Еще кровь Милоша не высохла…
– Не ко времени вы приехали. Не ко времени… – вздохнула девушка. – Мы не виноваты. Господин приказал.
– А теперь я приказываю!
– Нет, госпожа. Сперва вот это, – служанка прикоснулась к заушникам. – И только потом вы увидитесь.
– Ладно, – вздохнула Венеда. – Пусть будет так.
Уступила им. Они же, наконец, отвели ее через майдан к башне; в той, в приоткрытых окнах, горел свет.
В большом зале ее ждал Пелка Дружич, старший, гордый брат Милоша. Жил как скандинг, а не как лендич: одевался в северные одежды, бился топором, а в граде, вместо челяди и оруженосцев, держал дружину.
Нынче вечером он приветствовал невестку в зале, где на каменном возвышении пылал огонь, а стены увешаны были круглыми щитами, украшенными гербом Дружича – и угловатыми резами севера. Шкурами медведей, саблезубых волков, огромными черепами почти выбитых под корень столемов и малых, но злобных и хитрых жировников. Рогатых бесов из леса, леших с острыми, как нож, зубками, и уже почти не встречающихся лесных коней, с рогами побольше, чем у самого старого оленя.
Пелка, которого среди своих звали Ингваром, приветствовал ее посредине зала. Это был высокий мужчина с широким лицом, короткой бородой, с прямым пробором посреди головы и с двумя косицами на висках. Глаза его были серыми, кафтан – синим, обшитым красной тесьмой. На бедрах – пояс из красной кожи с серебряными бляшками и свисающими коваными золотыми язычками. За поясом – короткий кинжал с роговой рукоятью. В руке огромный рог, украшенный золотыми кольцами и заклинаниями против отравы.
Подал ей выпить из него, вежественно кланяясь; пальцы были унизаны перстнями.
– Приветствую тебя, госпожа, на моем скромном пороге, – глянул на нее Пелка умными серыми глазами. – И прошу принять мое гостеприимство.
– Я скорблю по мужу, – она отдала рог, не отпив ни капли. – А вы тут пируете!
– Это тризна, не свадьба. Вспоминаем о своих товарищах. Я потерял почти всех над Санной и под Скальницей. Взгляни, сколько тут пустых мест, в нашей компании!
Она повела взглядом по столам под стенами, где сидели товарищи хозяина дома. Увидела кувшины с вином и пивом, калачи, хлеба, пивные и сырные юшки в мисках. Птичье мясо и коровью четверть, печенные над огнем. И всего лишь пятерых людей, которые встали, приветствуя ее. Пятерых светловолосых скандингов, бородатых, со следами воинской доли на головах. Только один из них – округлый, с бритой головой, с длинной прямой бородой – выглядел чуть повнушительней. Этот во время мира в Раставице мог бы оказаться даже иноком Ессы. А во время войны – был безжалостным головорезом.
– Сьюста, Тьост, Скандер, Уйста, Вимми! – выкликал их по очереди Пелка. – Познакомьтесь с госпожой Дружицы, которая нынче гостит у нас.
Руки с рогами поднялись, левые ладони опустились на грудь.
– Прошу, садись!
Провел ее, словно она была его женой, на место во главе стола, рядом с собой. Сам он сидел на стуле, выложенном шкурами и бархатными подушками.
– Моя госпожа, – по лендийскому обычаю он налил ей вина в кубок. – Пьем в память о твоем муже, моем брате, чьи кости лежат, непогребенные, на Рябом поле.
Сам ей прислуживал – наливал вина, пододвигал лучшие куски вяленной в яме ветчины и окорока, печенного в листьях мяты, резал, надевал на вилки. Подошла служанка, но он неплохо ее выучил: исчезла по одному движению пальца.
Венеда пила немного, ела мало. Он не обращал на это внимания, постоянно доливая ей в кубок.
– Хунгуры сожгли Дружицу, – сказала она. – Я сбежала с Яксой на двух последних лошадях. Без надежды. Без Милоша.
– Будь уверена, я позабочусь о твоем сыне. Уже выделил двух девок из прислужниц. Что ж, пей, пусть печаль уйдет с твоего лица. Столь красивая дама не должна бы стыдить нас скорбью. Нужно ли тебе объяснять, что нынче мы живы – а завтра умрем?
– Месть ведет хунгуров по нашим следам. Я должны бежать, может, даже придется мне скрываться вместе с сыном до конца своих дней.
– Раставица выдержала уже не одну осаду и войну. Нет нужды объяснять тебе, насколько она крепка! Рвы, частоколы, волчьи ямы, запасы на полгода осады. У меня – верные люди, пусть их и мало, но я и новых найму.
– Станешь обороняться, пока собственные невольники не обратят оружие против господ. Как в Дружице, как в Чикнице, как во всей Старой Лендии.
– Своих подданных я держу твердой рукой. Да и с вольными у меня хлопот нет. Кто их защитил, когда сюда вторглись шаольцы из-за гор? Что мне, объяснять тебе?
– Нет нужды. Я верю.
– Я беру твоего сына под опеку. Выпьем же за это, – он поднял рог.
Она едва прикоснулась к сосуду. Сил после трех дней скачки не осталось, и у нее ныли все мышцы.
– Ты под моей властью. В моем граде, Венеда.
– А потому – окажи мне милость, позволь пойти отдыхать.
– На это еще будет время, – рассмеялся он, обнажая белые, неподпорченные зубы. – Завтра.
– Не понимаю.
– Должен ли я объяснять: дав тебе гостеприимство, я принимаю над тобой опеку по праву старшего брата, поскольку мой добрый Милош от нас ушел. Тебе все еще объяснять, госпожа? Пей, потому что я тебе приказываю.
– И что же все это значит? Уж объясни мне, если так любишь все растолковывать.
– Ты моя, Венеда. Только моя в стенах Раставицы.
– Поточнее.
– Поясню: я всегда тебя желал. Хотел, чтобы было нам хорошо… Что мне, показать тебе, как обычному холопу или невольнику?!
Она отняла кубок ото рта и плеснула вином на стол.
– И жеребец не сказал бы яснее. Значит, вот как… Хочешь меня неволить?
Он встал, взглянул на своих людей.
– Тьост, оставьте нас одних; прошу вас, мои товарищи!
Пьяные, они вышли, покачиваясь и продолжая выпивать за его здоровье. Злобные усмешки, подмигивания. Она вдруг поняла, что они обо всем договорились заранее.
– Стало быть, сейчас уже я тебе объ-яс-ню: ничего не выйдет. Когда я ехала сюда, то полагала, что ты помнишь, что такое честь, но ты куда больше дикий скандинг, чем лендийский рыцарь.
Он встал и подошел к ней. Она вскочила со стула, отступила. Но Пелка не намеревался ни бить ее, ни хватать. Потянулся за кувшином, налил себе вина. Пил медленно, следя стальным взглядом за невесткой.
– Милош, мой брат, – сказал Пелка с печалью в голосе, быть может притворной, быть может – нет. – Он погиб из-за тебя. И о какой чести говоришь мне ты, которая, как языческая мавка, отдавалась всем вокруг? Изменила ему с собственным иноком, с рыцарями, с гриднями. Тебе еще объяснять? Вот брат и отправился на смерть. Я жизнью рискую, охраняя тебя тут, а потому, прежде чем погибну, хочу тебя. У меня есть для такого несомненное право, из-за памяти Милоша, который поклялся умереть честной смертью вместо того, чтобы проживать жизнь рядом… рядом с такой женой.
Она почувствовала слезы, вытерла их, поскольку внутренне хотела оставаться холодной – вот только хотелось рассмеяться.
– Отпусти меня, прошу! Я стану кричать! Зачем тебе это? После всего, что со мной случилось?
– Ты можешь идти. Давай! Слуги! – Он хлопнул в ладоши. Дверь отворилась, вбежали двое слуг в красных кафтанах, в меховых шапках. – И лучше всего – сейчас. Милые мои овечки, – сказал он гридням. – Госпожа Венеда уезжает. Отдайте ей коня, подготовьте овес в сумы, лепешек на дорогу.
– Разбудите Яксу!
– Ты уезжаешь одна! – Он снова хлопнул в ладоши. – О ребенке я позабочусь. Воспитаю его как собственного сына. Достойным наследником Дружичей.
– Ты хочешь отобрать ребенка у матери! – крикнула она. – Эй, глупец, послушай…
Они не стали слушать. Почти поволокли ее к двери.
Прежде чем она переступила порог – решилась.
– Пелка! – крикнула. – Ты выиграл, песий сын!
Он хлопком отослал гридней. Проследил, чтобы те затворили дверь. Пошел к дрожащей женщине – мощный, торжествуя, с властной уверенностью.
– Что теперь? – спросила она. – Что теперь будет?
Он протянул ей руку с рогом, приставил к ее губам.
– Пей, – прошептал он. – Будет лучше. Пей, забудься.
Наклонил ей голову и почти силой влил вино сквозь губы; напиток проливался на щеки, стекал на шею, на платье. Она понемногу глотала – а что было делать? Он был прав.
– Все тебе нужно объяснять, как ребенку. Ступай сюда.
Потянулся к ее груди, хотел пригнуть к себе ее голову, поцеловать, но она обернулась спиной. Он не стал протестовать. Одним движением смел со стола миски, кувшины, ножи и вилки, лепешки, на которые клали мясо. Схватил Венеду за шею, за золотое ожерелье. Неловкими, подрагивающими движениями наклонил вдову вперед, так, что ее грудь уперлась в стол, задрал платье и камизу, схватил за пояс.
– Быстрее, – простонала она. – Пусть уже случится.
Но это затянулось. Пелка сделал все грубо, сильно, как и всякий мужчина, который хочет в такой момент отбросить сомнения, а любая его слабость стала бы в такой миг причиной насмешки со стороны женщины. Он брал Венеду так, что та стискивала зубы, чтобы не кричать. Не от боли, возможно, даже не от отвращения, поскольку все доходило до нее словно бы издали, с высоты, из глубокого колодца. Она стискивала зубы от печали. Ох, Милош, заплакала она вдруг, что я сделала? За что?
Если бы все можно было вернуть назад…
Она смотрела, как все раскачивается – зал, освещенный смоляными лучинами, стол с раскиданной едой, миски, кувшины, рога, щиты на стенах… Вверх и вниз. Назад и вперед.
Наконец он закончил, замер, отодвинулся, избегая смотреть ей в глаза. Она тоже не смотрела. Медленно, словно побитая, спускалась по лестнице, униженную, ее вела служанка, Венеда же чувствовала себя так, словно не идет, а плывет. Она шла, измученная, в комнату, где спал Якса.
А когда сняла мягкие туфли, налила в ведро воду, встала в нем, чтобы убрать из себя Пелку; беременная девка, которая присматривала за Яксой, принесла ей горячей воды. И прижала голову Венеды к своей груди.
Вдова всхлипывала.

10

– Она меня укусила! – орал Тормас. – Укусила, Матерью-Землей клянусь! Гневом Таальтоса! Яростью Каблиса!
Булксу аж подскочил на подстилке, встал и бросился туда, где по ту сторону огня спал брат его жены. Тормас держал за волосы покрытую струпьями и синими пятнами голову Милоша. Правую руку он воздевал, показывая свежий кровавый след на ладони.
– Проклятый демон, дух, – хунгур бросил голову на землю, замахнулся, чтобы пнуть ее, но тут свистнула нагайка. А когда Тормас не сдержал удара, Булксу толкнул его, а затем блеснул выхваченной из ножен саблей.
– Хватит! Хочешь, чтобы он исчез?! Мы тогда потеряем след! Успокойся, брат!
Он наклонился, поднимая останки, поскольку кое-что привлекло его внимание. Голова Милоша затряслась, по щекам его прошла судорога, а челюсти сжались в смертной гримасе.
– Заткнитесь! Молчите, потому что его слова исчезают, будто птицы!
Он напряг слух и приложил голову к уху, но осторожно, чтобы не разделить судьбы Тормаса. Услышал шепот, хрип, губы шевельнулись.
– Убе-е-ейте Пелку! Убе-е-ейте моего брата, он дома. Рассеките его на куски, как кровавую плату. Кровью его насыщусь…
– Где твой брат, где Пелка? – крикнул Булксу. – Говори, где его искать, а мы дадим тебе попробовать его крови!
Напряг слух снова, нахмурился. А когда услышал ответ, то улыбнулся жестокой хунгурской ухмылкой.
– Помоги нам, Милош, и в час испытания вызови его, Пелку. Выкрикивай ему свою просьбу, и тогда обретешь покой.
И дунул в свисток, чтобы пробудить воинов посреди ночи.

11

В Раставице им не дано было отдохнуть. Утром, чуть свет, Венеду разбудила та же самая служанка, которая так внимательно присматривала за Яксой. Мальчик плакал, скандалил, вырванный из сна, не хотел успокаиваться, пока ему не вручили поиграть маленькую нагайку, чтобы он лупил все подряд, что находилось на расстоянии руки, включая сюда спины, руки и ноги слуг купно с матерью.
Венеда впустую спрашивала, что происходит. Невольники забрали их вещи, загрузили на простой воз, запряженный парой волов, заседлали коней. Никто ничего не знал. Хозяин приказал грузить еду, оружие и шкуры, забрать самое нужное и готовиться в путь. Но куда?
Пелка не вышел. В конце концов Венеду посадили на повозку, для Яксы постелили шкуры под навесом в задней части телеги. А когда Венеда переступала борт повозки, к ней снова прижалась служанка с брюхом; наклонилась через борт, опираясь на ось колеса.
– Остаюсь, госпожа, а вам пусть боги помогают.
Венеда не была склонна к проявлению дружественности, однако служанка прихватила ее за платье. И тогда вдова почувствовала, как та передает ей кинжал. Притворяясь, что обнимает и целует служанку, Венеда спрятала клинок под плащ. А потом заткнула за пояс, слева, за спиной.
Это был короткий нож с костяной рукоятью, которая заканчивалась головой барана и раздваивающимися рогами. Знак Волоста; знак мести за позор.
Светловолосая беременная девица долго смотрела ей вслед, когда они выдвигались. Словно говорила: знаешь, что ты должна сделать. Что ж, еще одна женская тайна.
Они ехали. Небольшой караван, четыре-пять повозок, запряженных низкими бурыми волами под ярмом, воины, что вышагивали рядом – в шлемах, в стеганых кафтанах, с копьями, топорами и круглыми щитами. На последнюю повозку загрузилась дружина Пелки – пятеро скандингов в кольчугах, в чешуйчатых и пластинчатых доспехах, в шлемах с большими стрелками на носу и полукруглыми отверстиями для глаз.
Хозяин Раставицы догнал их за воротами. На мышастом лесном коньке, которому было далеко до гордых шренявитов и стройных бадевов с юга. Поперек себя шире, с полосой на спине, конь этот был не для схватки, особенно в горах Северного Круга, на скалах, в ладье или на камнях. Пелка оделся в кольчугу по локти, в кармазиновый стеганый кафтан, в шишак (кольчужный чепец опускался до самых глаз).
– Заберу вас в горы, в Барду, – сказал он мрачно. – Это сильная горная крепость. Проведу вас туда, а потом вернусь осмотреться по окрестностям. Нынче ночью пришли вести, что хунгуры идут на север, что выслали орды за трофеями и рабами. Столь много, что перед ними может не выстоять даже Раставица.
Венеда молчала. А что она могла поделать? Воины маршировали около повозки, и как почетный караул, и как стража. Как сбежать? Да и куда? Сил у нее не осталось.
– Ты никогда не была в Барде, – сказал он. – Милош тебя туда не возил. Там правит мой приятель, скандинг на службе короля.
– Откуда ты знаешь, что он не поменял хозяина на палатина или кагана?
– Он? – рассмеялся Пелка. – Да прежде провалится вся Ведда, чем он нарушит слово. Я сам взял его в плен. Клятва скандинга – она как камень, пусть даже от камня того за пазухой больно. Будет нам там неплохо. – Он протянул десницу, желая взять руку Венеды, но та отодвинула свою. Видела его серые глаза в отверстиях шлема, чувствовала, как он пытается сдерживать гнев. Знала, что после первого раза он захочет еще. Как и всякий мужчина. Что же ей, становиться наложницей? О Праотец…
Он отъехал вперед каравана и уже не заговаривал с ней. Они ехали через зеленеющие поля, сквозь сосновые леса и дубровы, полные старых, сморщенных, покрытых мхом стволов. Ехали на север, а значит – в нужную сторону. Только бы подальше от врага. Венеда поглядывала на спящего сына и знала, что сделает все что угодно, только бы они оказались в безопасности.

12

Хунгуры не дали о себе забыть. Было уже за полдень, когда один из воинов крикнул что-то, показывая рукой. Оглянулись все – далеко, над лесами, вставал седой столп дыма. В мокром влажном воздухе, после дождя, лившего всю ночь, клубился он низко, превращался в тучу, вместо того чтобы бить в небо мощной колонной.
– Раставица горит или Малава! – крикнул сухой, седой воин.
– Хунгуры! – раздались крики. – О Праотец!
И наконец один из дружины всмотрелся в край леса, соскочил с повозки, подбежал к хозяину, показывал что-то, что теперь разглядела даже Венеда. Едва видимый всадник в рогатом косматом малахае сперва стоял, словно деревянная статуя, а потом – стал разворачивать коня.
Хунгур! Разведчик!
– Молчать! – крикнул Пелка. – Стоять, где стоите! Они еще далеко. Вперед, удвоить усилия. Едем!
Они пошли быстрее, подгоняемые далекими дымами и заревом пожара. Защелкали кнуты, волы замычали, кони забили копытами, возы потянулись со скрипом и грохотом. Они въехали в лес, которым густо поросли склоны расходящихся далеко в стороны языков и отростков гор Северного Круга.
И вдруг дорога повернула, обходя очередной склон – шла прямо в яр, на огромный мост, построенный еще столемами. Из больших, необработанных валунов, укрепленных костьми змеев и горных медведей, спаянных ребрами и позвонками, воткнутыми в щели между камнями. Мост так оброс мхом и растительностью, что только тропа посредине, по которой шли люди, покрыта была гладким камнем.
Повозки въезжали на мост по очереди, волов вели за постромки под мордами. Берника и Чамар не хотели идти. Дергались, упирались, Венеде пришлось сойти, ухватить их за поводья, успокаивать, наконец, с помощью седоволосого невольника провести сперва Чамара. Бернике пришлось набросить на голову старый плащ, чтобы та решилась наконец поставить копыто на отшлифованный тысячами ног камень. Но даже тогда лошадь изо всех сил показывала, что она, конечно, лучший друг человека, однако порой нужно довести себя до белой горячки, чтобы нечто этому другу объяснить.
Обоз был уже по другую сторону, когда из леса начали выныривать бурые и коричневые всадники, покрытые шкурами и железом. Летели так, словно вросли в небольших, но ловких, крепких коньков с благородными головами.
– Хунгуры! – кричал кто-то. – Шли за нами следом!
Венеда почувствовала слабость, кровь отлила от сердца, словно бы кто воткнул в него нож, словно сбил ее с ног одним ударом. Подбежала к повозке, схватила Яксу за руку. «Если погибать – то вместе, – гудело у нее в ушах. – Не дам взять нас живыми!».
Пелка разворачивал коня, мчался к ним галопом; выглядел по-боевому, пусть и на маленьком сером коньке, осадил его, дергая за поводья, потянув за них немилосердно, схватил старого слугу за бороду.
– Забери госпожу в Барду! – приказал рыцарь. – Жизнью за нее отвечаешь. Что-то с ней случится – повешу на воротах как Дунимира, помнишь?!
– Помню, – кивнул старик и побледнел сильнее, чем при виде хунгуров.
Пелка резво соскочил с коня, перебросил правую ногу над передней лукой седла. На миг его взгляд скользнул по телу Венеды, но та не ответила на его взгляд. Потом он вытянул топор из петли при боку коня, отпустил жеребца, остановился на миг у повозки с Яксой, наклонился, притянул мальца к себе, поцеловал в лоб.
– Честью отца клянусь, Якса. Заберу для тебя несколько хунгурских голов.
И уже бежал дальше, не останавливаясь, мимо повозки, из которой выпрыгивали его люди, крикнул им:
– К бою, други! Воины! Гридни, щитоносцы! Берите оружие и ступайте нам на помощь! Скандинги не бегут, как жены! На мост, задержим их – или станем зваться городскими козлами из Тауридики!
– Дружица! Дружица-а-а! – крикнул кто-то, а все поддержали его в голос.
– На мост, други, – приказал Пелка. – Становимся стеной, готовимся к бою. За топоры, за мечи!
– Скандия-а-а-а!
Они вбежали на мост, сперва – пятеро последних дружинников Пелки, которого они называли Ингваром, за ними – вооруженные гридни, щитоносцы, стражники. С длинными топорами, с копьями. – Стена! Ставить стену, братья!
Поставили ее посреди моста, развернув строй на каменных плитах, от края до края пропасти. Ряд круглых красных щитов, где змеями вились золотые ленты Дружицы. Завели их друг за друга, выставили копья. Стена окованных изнутри щитов, над ними – зубчатая стена второй стены: из голов в шлемах, шишаках с кольчужными чепцами, опадающими на плечи, ряд распахнутых в крике ртов, шапки, колпаки, раскрасневшиеся лица, перечеркнутые железными стрелками наносников…
Хунгуры шли! Ворвались на мост без раздумий. Нахлестывая лошадей нагайками, с гортанными криками, с воплями…
– В клин, други! – орал Пелка. – Вместе-е-е! Давай!
В последний момент крайние скандинги отступили, выставляя копья. Из шеренги превратились в треугольник, похожий на наконечник, острием которого стал самый крепкий, сильнейший, с топором в руках – Ингвар.
Хунгуры ударили в них, словно морская волна. Кони били грудью в щиты. Раздался крик, визг, удары копыт, животные и люди надевались на копья, кони вставали дыбом, махали головами, но пробиться сквозь вал щитов, подпертых сзади тремя рядами воинов, – не сумели!
– В стороны, братья! – орал посреди боя Пелка. – Разломать! Давай!
Скандинги застонали, крикнули натужно, и вдруг боковые стороны клина изменили строй. Вместо того чтобы двинуться вперед, щиты и копья развернулись в стороны. И воины рванулись, рубя топорами, охаживая мечами, сметая хунгуров вместе с лошадьми с моста – прямо в пропасть, туда, где в ста локтях внизу текла речка, ощетинившаяся острыми скалами.
Визг и ржанье перепуганных животных, вопли людей, летящих вниз, треск, звон клинков! Пелка рванулся, ударил изо всей силы окрепшей в боях рукой; его топор разрубил кожаный, набитый клепками шлем на голове конного воина, свалил его с седла. Конь встал на дыбы, развернулся, помчался к своим, волоча следом зацепившееся ногой в стремени тело, словно платяной мешок, чертя по камням кровавые дорожки.
– Дружица-а-а-а! – орал Пелка. – Кро-о-о-овь!
– Строем, строем, сомкнуть стену, братья! Вместе!
– Скандия-а-а-а! Воде-е-е-ен! Владыка вечного пламени…
Побитые, отогнанные хунгуры возвращались снова, собирались по ту сторону моста. По знаку свистка двинулись, но на этот раз не пошли в атаку. Перед началом моста разделились на две длинные линии коней, идущих рысью один за другим. И вдруг перешли в галоп, свернули круг, поднимая луки и…
– За щиты!
Свист стрел был как дыхание ветра. А потом с глухим грохотом стрелы ударили в щиты, перья зашуршали по ветру. Кто-то свалился, другие – стонали. Линия покачнулась.
– Стоять, други! Не сдаваться! Дружица! Дружица!
И вдруг всадники рванули вперед, с луками в руках, словно не доверяли силе кривых мечей. Спокойным, небыстрым галопом, раскачиваясь в седлах. Впереди ехал худой, усатый, опаленный солнцем хунгур на сивом коне, в стеганом, обшитом железом кафтане, в рогатом малахае.
В руке у него колыхалось нечто на пучке длинных волос. Круглое, словно мяч, бледное, покрытое полосами засохшей крови. Пелка уткнул в него взгляд – и уже не отводил.
Милош! Голова его брата!
И вдруг та открыла рот, заговорила – а может, это лишь показалось, и слышал это только он. Но – не важно!
– Бра-а-ат, молю. Спаси. Спаси-и-и-и… Заверши страдание… Я жив, жив… держат меня здесь. Молю, молю-у-у-у, ранами Ессы.
– Милош, – прошептал побледневшими губами Пелка. – Милош, погоди. Не кричи, перетерпи боль.
– Ты обладал моей женой, так спаси же меня… от страданий.
И вдруг Пелкой словно бес овладел. Он просто обезумел, завыл, закричал, вырвался из рядов, отбросив щит; схватил топор двумя руками, кинулся на хунгура, который держал искалеченную голову его брата.
Крик его повторили и другие глотки, одна за другой. Стена щитов разломилась, рассыпалась, товарищи его бросились следом за Ингваром. Бежали по трупам, с пеной на губах, все до одного!
Заскрипели натягиваемые луки. Стрелы полетели со свистом, с шорохом, некоторые с воем, другие, длинноперые – зловеще тихо. Пелка, на бегу, воздев топор для удара, даже не почувствовал первого попадания. Как, впрочем, и второго. Третье и четвертое заставили его опустить оружие, а из груди его вдруг выросли подрагивающие древки, расцвели багровые пятна, как на щите. Потом – еще одна стрела, и еще одна.
И вдруг мир расплылся. Ноги Пелки заплелись. Он бежал все медленнее, как во сне, видя впереди лишь окровавленную голову Милоша. И бежал, бежал, бежал – бесконечно.
Когда вождь упал на колени, скандинги ответили рыком. Но не сумели добраться до всадников. Хунгуры развернулись на месте, оглядываясь, и посылали стрелу за стрелой, дротик за дротиком.
А потом развернулись снова и с саблями ворвались в кровавую метель.
Никто не убегал, никто не просил о пощаде…
Двумя клепсидрами позже, когда Булксу приказал выезжать, у седла Тормаса покачивались уже две головы.
– Поцелуй братишку! – крикнул хунгур, скаля желтые зубы.

13

Очень скоро Венеда убедилась, что их путь только оттянет казнь. Караван едва волокся, хотя страх, казалось, добавлял сил. Задыхающиеся слуги шагали шляхом, порой бежали трусцой, но все равно двигались слишком медленно. Повозки едва тянулись, потому что шлях сделался вязким от грязи, волы то и дело останавливались, один даже лег, старший слуга приказал его выпрячь, а тот, который остался, едва поспевал за остальными, хотя слуги топтались в грязи, толкая воз.
– Дайте нам коня! – крикнула Венеда старшему слуге. – Мы волочемся, словно жирные бараны. Хунгуры вот-вот нас живьем сожрут!
– Я не кину повозок и добро! Хозяин меня тогда казнит! Как Дунимира…
– Ну, тогда молись Ессе, чтобы тот дал тебе сил! С возами мы не сбежим!
Она приподнялась и хотела перепрыгнуть через борт повозки. Тогда он подскочил ближе, толкнул ее назад. Но Венеда не покорилась – наоборот, схватилась двумя руками за костистое предплечье старика, так что когда тот отшатнулся, то потянул ее за собой; оба свалились в грязь. Она поднялась первой, потянулась правой рукой под плащ, прижалась сзади к встающему слуге, рванула его за волосы и приложила нож к шее.
– Всем стоять! – воскликнула она. – Потому что папочка кровью захлебнется! А это вредно для здоровья!
– Хватайте ее! – хрипел слуга. – На меня не обращайте внимания! Хватайте, вяжите, да на повозку ее…
Слуги и невольники бежали к ним, обступали кругом платьев, кафтанов, сорочек. Бритые головы невольников смешивались с белыми платками и чепцами женок. В уши ей ударил крик и писк.
– Отвяжите наших коней! – перекрикивала шум Венеда. – Посадите Яксу на меньшего – и никаких глупостей. Я хочу только уехать, а вы – свободны.
– Заткните ей рот! Что вы стоите, – рычал старый слуга. – Не слушайте…
Те не знали, что делать, в толпе не было вооруженных, только подростки, женщины да детишки. Кто был поотважней – остался с Пелкой на мосту.
– Отче, нет! – вдруг взвизгнула девка в сером платье и в фартуке, в узорчатом платке и в заушниках. – Погодите, госпожа!
Она отвязала коней, подвела их к повозке, подошла ближе.
– Посадите сына в седло. Назад!
– Не-е-ет…
Она в отчаянье резанула его по глотке, так что потекла кровь. Неглубоко, кажется, даже не задела ничего важного, но он затрясся, захрипел и прекратил вырываться. По ту сторону повозки девки вот-вот должны были уже посадить Яксу в седло, уже подвели его к Бернике, дали поводья в руки.
– Вставай! – прошипела Венеда слуге. – Медленно, осторожно, без глупостей!
– Хозяин нас накажет! – стонал он. – Сгнием в цепях…
И вдруг, когда они встали, дернул головой вправо, разворачиваясь туда же. Хотел схватить ее за руку с кинжалом, но промазал. Венеда отдернула оружие; а потом изо всех сил всадила клинок ему в живот, прикрытый кафтаном и кожаным, из ремней, панцирем…
Всадила сильно. Вырвала с отчаяньем и ткнула снова, снова, раз за разом. Пока старик не застонал, не покачнулся; и тогда она толкнула его на толпу слуг, а сама побежала – прямо к коню, к Чамару.
Три прыжка! И вот она уже у коня, хватается за стремя, всаживает ногу; все тянется долго, слишком долго, она слышит звук рвущегося платья, перебрасывает левую ногу над задом коня…
Садится в седле, окровавленная, страшная, тянет руку к поводьям Берники. Но тех нету, нету.
А конь уже рвется вперед, уже летит, расталкивая людей. Она оглядывается… Кобыла бежит следом. Худые руки поднимают копье, ударяют древком в грудь мальчика, скорчившегося на лошади…
Якса-а-а-а!
О Праотец! Он удержался в седле. Не свалился; лицо его исказила гримаса боли, но сын не упал!
Хейя-а-а-а!
Они вырвались на шлях, что вел на север, пробились, разбрасывая людей. Венеда шла галопом, пока отряд не исчез с глаз. Потом придержала коня; к счастью, Берника не хотела никуда убегать, шла вслед Чамару. Замедляла шаг вместе с ним.
– Якса, как ты?
– Больно, мама. Как же больно.
Она придержала коня еще сильнее, приобняла мальчика. Поцеловала. Проверила ребра. Целые. Мальчик трясся от боли, жаловался, но она не дала ему расклеиться.
– Ты должен быть как отец!
– А где папа?!
– Твой отец убил! Убил кагана хунгуров. Самого… главного. Нету его.
– Я тоже, – простонал он. – Тоже убью, мама…
– Убьешь! Точно убьешь. А пока что – стисни зубы и держись. Мы должны ехать.

14

– Преподобные милостивые покаянные братья! Отворите ворота! Заклинаю вас именем Праотца и милосердием Ессы.
В грязном, порванном платье, в мокром насквозь плаще, она стучала в ворота пустыни в Могиле, словно кающаяся грешница, которая хочет посвятить остаток жизни божьей службе. За ней стояли измотанные, худые, исходящие паром кони и спящий, почти падающий с ног Якса.
– Если не мне, то отворите хотя бы ребенку!
Одинец возносился над ней, словно недоступное гнездо. Посаженный на серых скалах, огороженный стенами, будто замок, хотя самой уже высоты шпилей хватало, чтобы отвратить врага. Хунгуры могли его обойти, омыть, словно морская волна. Но захватить – никогда!
Стучала она с отчаяньем. Опускались мокрые сумерки, темнота ложилась под стройными соснами и густыми елями, собиралась внизу, в ярах и долинах, откуда доносился шум потоков. Венеда била в ворота так, что стесала себе ребро сжатой в кулак ладони. И – ничего.
Ворота молчали, хотя где-то высоко в пустыни горел свет. Она закричала, забрыкалась, почти завыла.
И вдруг щелкнул засов. В окованных железом воротах открылось зарешеченное окошко. Мелькнул капюшон покаянного брата; она видела только две дыры на месте глаз.
– Заблудшая душа, душа проклятая, чего ты здесь ищешь?
– Приюта, преподобный. Убегаю от хунгуров с малым ребенком. Смилуйтесь, впустите.
– Дурно смотреть на женщину, еще хуже – притрагиваться к ней, а впустить за порог пустыни – это словно змею пригреть на груди.
– Я Венеда из Дружичей, – выдохнула она. – Слушай, брате, черная ты крыса. Не знаю, за что ты тут сидишь – за скотоложство или за то, что был ты женкой для другого мужчины, но мой муж, Милош, заходил сюда и вместе с вами задумал поступок, из-за которого нас преследуют, как зверей. А если нагонят – то мука наша будет страшной.
– Я ничего о том не ведаю.
– Смотри сюда, – она сунула ему под нос ножны меча, которые везла при седле с самой Дружицы. – Вот тут – надпись, которой вы подписали собственный приговор. Этим мечом Милош убил кагана хунгуров на Рябом поле. Если они меня достанут, то прежде чем разорвут на куски, я покажу им ножны и скажу, кто стоял за всем этим. И тогда каган раздавит вас, словно клопов, тут, на этих скалах. Даже если бы ему пришлось разбить, кусок за куском, всю гору!
Окошко со стуком затворилось. Она раздумывала, не перебрала ли. Но сил на споры не осталось. Венеда просто падала с ног…
Вдруг что-то треснуло, ворота качнулись. Медленно, словно каменная, приоткрылась левая створка. Немного, открыв лишь щель. Оттуда шел свет от факела, падая на три фигуры в остроконечных капюшонах.
– Войди, проклятая душа. Брат Лотар, прими коня, я укажу дорогу.
Чамара и Бернику отвели в темноту, в сторону подворья пустыни. Пустынник, который приказывал, показал налево, под стену, на отворенную дверь.
– Ступай тихо и быстро, недостойная, – сказал он спокойно. – Нынче у нас сидит посланник палатина Драгомира. Лучше бы ему тебя не видеть.
Неся Яксу, она шла, спотыкаясь, шаркая по каменным плитам. Пустынник пару раз прикладывал палец к губам, приказывая молчать. За ними шел еще один инок с факелом. Отворил двери, ввел их в коридор, оттуда – в малую келью, но сам туда не вошел.
Внутри горела лампадка, за притворенным окном вдова видела растрепанные верхушки горных елей. Свет дня умирал за стенами Могилы, прятался в горах, исчезал, уступая место мраку. В комнате она увидела широкую постель, застеленную шкурами, лавку, табурет, а на льняном полотенце – миску юшки и две ложки. Якса уже спал, она положила его на кровать, накрыла, притронувшись ко лбу, проверяя, нет ли горячки. Лоб у мальчика был влажным, сам Якса чуть посапывал, но спал тихо и спокойно.
Пустынник, который их сюда привел, откинул капюшон. Она увидела его лицо; при других обстоятельствах он показался бы… интересным: коротко стриженный, с четкой линией челюсти, пусть и с сединой в волосах. С умными влажными глазами. Высокий, худощавый, скорее рыцарь, чем крестьянин. Даже в покаянной одежде казался он привлекательным. Интересно, какое преступление привело его в эту пустынь?
– Из-за брата Милоша я не затворил ворот у тебя перед носом. Останешься тут, сколько будет нужно, но выходить тебе нельзя. Нельзя кричать и шуметь. Ради твоего же блага. Не все наши братья – агнцы.
– Ты знал моего мужа, – прошипела она. – Ты его… подговорил это сделать. Из-за тебя я в нужде, за мной гонятся!
– Ты – несчастная грешница, взыскующая вечного суда Праотца. Ты изменяла Милошу с вашим иноком, с рыцарями, с гриднями. Трахалась с оруженосцами, словно кобыла по весне.
Говорил он это ей не то с упреком, не то с жаждой.
– Что, брате, завидуешь? – спросила она, не ведая, отчего эти слова пришли ей на ум.
– Ты должна в грязи и пыли молить о прощении, потому что муж твой прибыл к нам в печали и страдании. Он отдал свою жизнь Ессе за твои грехи, проклятая ты душа.
Вдруг она, не пойми с чего, зло рассмеялась.
– Что ты знаешь, монашек? Что знаешь ты, сидя в этих стенах?
– Волост говорит твоими устами, – сказал он.
Мигом выхватил из рукава Знак Копья. Ударил ее в лицо: вернее, прикоснулся, но она почувствовала, словно ей треснули кулаком между глаз.
И потом он вышел, она услышала только шорох затворяемых дверей. Когда пришла в себя, поняла, что оказалась в ловушке.

15

Очередные дни проходили спокойно. Тишина, молчание пустынника, который приносил им еду. Два раза в день – лепешки, кашу-размазню, кувшин воды с вином. Забирал ночные посудины. Приносил свежие – а еще воду в кувшине. Молчание стен. Молчание гор за узким окном. Молчание пустыни. Как в могиле.
И только ночью порой где-то за стенами – или в подземельях – раздавались стоны, крики, лязг цепей, свист кнутов; отзвуки страданий, которыми пустынники платили за преступления, совершенные в вольной жизни. Смолкали так же неожиданно, как и появлялись, оставляя после себя лишь страх. Давящий, подкатывающий под горло. Жестокий…
Она не знала, что будет дальше. Нарушила запреты, переступив порог обители, но ведь бывало такое и раньше. Брат… (она не помнила его имени) затворил ее от мира и остальных пустынников. Издавна по закону Ессы можно было выкупить свою жизнь из-под палаческого меча или петли, принимая постриг пустынника. Проводя остаток дней в молитвах, постах и работе.
Но они ведь не могли удерживать ее тут вечно.
У нее были трудности с Яксой: тот шумел, бунтовал, хотел бегать, прыгать, не мог усидеть на месте, словно молодой жеребенок. Едва удавалось его успокоить: мальчик бился, вырывался, хоть она и пыталась напевать ему песенки, усыпляя днем, поскольку лишь когда он спал, ей не приходилось бояться, что он нарушит закон молчания.
Единственная радость: через окошко не было видно ни следа хунгуров. Никто не появлялся в долине, не стучал в ворота. Погоня обошла святое место.
На третий день, пока Якса шумел, сколько было сил, сбрасывая шкуры с кровати, заползая под них и гоняясь за мышью, что порой выглядывала из щели в каменном полу, щелкнули засовы. Венеда снова увидела высокого сумрачника – как называла она его в мыслях, – а с ним двух пустынников пониже. Все в капюшонах, надвинутых на глаза.
– Ты должна отсюда уйти, пропащая душа, – сказал он. – Присутствие твое мутит наше сообщество. Нет, не бойся, нет-нет-нет! – Он взмахнул рукой, словно что-то отгоняя. – Я тебя не выбрасываю. Я нашел опекуна, рыцаря хорошего рода, который заберет тебя в безопасное место.
– И кто же это?
– Не благодари, нет-нет… Он ждет за воротами. Как и твои кони. Сытые. Пойдем.
Она собралась быстро, поскольку у нее ничего не было. Якса вдруг стал серьезен, ухватился за подол ее платья, сжимал судорожно кулачки.
Подворье пустыни стояло в тумане. Мокро, влажно, но тепло. Лес вокруг был в дымке, и пока они шли – собственно, почти пробирались тайком к воротам, было тихо.
Кони уже ждали, оседланные, прислужник в истрепанном балахоне подтягивал подпруги. Чамар и Берника стояли печальные, низко свесив головы.
А за ними ждали пятеро всадников. Один в броне и простом шлеме со стрелкой. Худой как лоза, на большом коне. Скривленное лицо, которое она туманно помнила.
Фулько. Благородный Фулько, бывший соратник Домарата, хорунжий большей хоругви Старшей Лендии.
Человек, которого она оскорбила, ударила по лицу ножнами от меча, когда он оскорбил их родовой герб; герб, под которым погиб Милош.
– Нет, только не это! – крикнула она. – Я с ним не поеду.
– Тут мы ничего не изменим, – буркнул пустынник. – Монастырь для женщин закрыт. А за честь господина Фулько я поручусь, как за свою собственную.
– Да что ты о нем знаешь? Что знаешь?! – заголосила она с отчаяньем. – Отпусти меня одну, я уеду, как приехала!
– Ступай, – приказал пустынник. Когда указывал на коня, та увидела, что запястье его правой руки обмотано кровавыми бинтами. Что глаза его красны. – Ты не можешь тут остаться. У меня в пустыни пятеро убийц и двое воров. Они не выдержат с женкой, запертой в келье. Ты рушишь нам порядок. Мы и так нескоро придем в себя.
– Госпожа, прошу на коня, – Фулько вежественно поклонился. – Ради моей части и славы, мы проводим тебя далеко, до того места, которое тебе наверняка понравится.
Венеда отступила, но стоящий за спиной монах ее остановил. Она развернулась, хотела бежать к воротам, задергалась и закричала.
Они подскочили к ней вдвоем: рослые, пахнущие железом и конским потом. Она сразу поняла, чего стоит ее отчаянье в схватке с мужской силой. Она рвалась, кусалась, царапалась… как лисица, пойманная в западню.
Они поволокли ее к лошадям. Она оглянулась на Могилу, но ворота уже затворялись. Начала бить кулаками в твердые плечи и шеи, закрытые ватными стеганками.
– Оставьте меня! Пусти-и-ите! Проклятые!
– На коня ее, привязать ноги под брюхом! – приказал Фулько. И, склонившись к Венеде, прошипел: – Ты даже не подозреваешь, куда я тебя забираю, сука!

16

– Наверняка это здесь, – сказал Булксу, увидев круг серых камней, выплывающий из чащи; только немногие из них были грубо обиты, отесаны в виде диких лиц, незавершенных, словно отражение в треснувшем выгнутом зеркале.
– Мы должны встретиться… с лендичами? – пробормотал Тормас. – Это может оказаться… Это засада!
– Не каркай. Он не врет, – Булксу указал кнутом на колышущийся в такт конским шагам мешок с головой Милоша. – Сказал: в кругу каменных богов объединюсь с женой. Друг будет ждать с ней.
– Не верь лендичу, как не верь бешеной собаке.
– Смотри, – Булксу указал на середину круга. – Там что-то лежит.
– Вышлем разведку.
– Езжай, если сомневаешься. Один! Давай!
Тормас поглядел на него с неохотой, но ударил коня пятками. Вырвался вперед, въехал в круг, в лабиринт стоймя воткнутых в землю камней. Некогда они образовывали круг, а нынче стояли криво, наклоненные временем, а те, что лежали сверху, – упали. Грубо обработанные, незавершенные лица богов века камня и столемов.
Он осторожно подъехал к проходу между камнями, медленно, придерживая коня, шаг за шагом. Не доверял он этому месту, ему казалось, словно бы камни могли в любой момент сомкнуть ряды, чтобы пленить его, а то и вовсе раздавить.
А через несколько шагов он все понял. Не было засады. Они опоздали. Кто бы их ни ждал, кем бы он ни был – был теперь мертв, а демон Каблис перерезал нить его жизни.
Камни вокруг пустого пространства в центре круга были обрызганы кровью. Под камнями лежали тела. Пять трупов; если бы с ними был шаман кагана, возможно, головы их рассказали бы историю измены и крови. Лежали мертвые – все в кольчугах, доспехах, стеганых кафтанах. С мечами, с оружием, раны были свежими, кровь едва успела свернуться. Один, высокий худощавый мужчина, разрубленный топором, добитый мечом – кровавый короткий шрам от укола, который пробил кольца кольчуги.
Тормас махнул своим, дунул в свистульку. Булксу ехал первым, мрачный и хмурый. Тормас скорчился в ожидании удара нагайкой, но этого не случилось.
– Ты опоздал, багадыр. Их уже не схватишь. Те, кто ждал нас, мертвы. Женщины тут нет, нет и щенка. Есть у тебя на это какой-то ответ?
Булксу закусил губу, потянулся к седлу, развязал мешок, вытянул ужасные человеческие останки.
Сперва ударил голову в лицо, держа за волосы левой рукой: бил правой, сильно, повредив щеку и левую глазницу.
– Ты нас обманул! – рявкнул хунгур. – Никто не ждет нас у круга! Только трупы, так ты не соединишься с женой.
– Она ту-у-ут, чу-у-увствую, – застонала голова. – Гоните их… они не ушли далеко. На запад, езжайте на запад; гоните их, проклятых, проклятых. Проклятых!
– Я нашел следы, багадыр! – крикнул один из воинов. – Тут, за камнями. Шесть, может, семь коней. Поехали туда, где заходит солнце.
– Есть, – Булксу поднял ко рту свистелку. – По коням!

17

– Ты хочешь отдать нас хунгурам!
Фулько склонил голову, стянул шлем вместе с шапочкой, протер мокрый от пота лоб, спокойно посмотрел на Венеду.
– Не я! Твой муж-покойник! Милош подписал вам приговор, совершив то, что легло вековечным позором на рыцарство Лендии.
– Он погиб за всех вас, пожертвовал собой, а вы даже не использовали минуты слабости язычников!
– Он обрек рыцарство на позор, а на всех лендичей обрушил ярость хунгуров. Молчи, ты не видела Рябого поля, куч трупов, костей, оружия, отрезанных голов. Нашего господина, Лазаря, которого повалили вместе с конем, а потом забрали к кагану, повелев кланяться тому и бить челом. А когда он отказался – то казнили. Был с ним воевода Весемир: упросил держать подол, когда станут рубить голову королю. Сказал: клянусь Праотцом, где будет голова Лазаря лежать – там и моя ляжет. И зарубили его тоже, и обе головы упали на землю.
– Радуйся, безупречный рыцарь! Радуйся моему несчастью! Жестокая меня ждет доля. Но ты даже представить не можешь, что сделают хунгуры с этим несчастным ребенком.
– Знаешь, что они сделали с нашими воинами из Младшей Лендии? Из градов и городов, из замков и сел. И с их детьми, и с детьми их детей, и с женами, и с дедами. Видела ты пирамиды голов? Рассеченные чрева беременных жен, отрубленные руки мужиков, горящие сборы, иноков, приколоченных к дверям? Людей, которых гонят на восток, через Монтанию, к местам, где хунгуры вызвали из бездны Чернобога?! Рубят и рвут, приколачивают кольями к земле, размыкают лошадьми, насаживают на колья… И всего этого будет достаточно, чтобы не страдать о судьбе единственного ребенка!
– Будь ты проклят! Проклят, как и те, кого ты унизил на жальнике столемов, те, у кого отобрал пояса и гербы! Ты – еще хуже!
– Лучше молись Ессе, блудодейка, чтобы тот простил тебе пороки. В этом языческом храме искупишь грехи Милоша. Миломир, Хидалла, встаем тут. За нами приедут.
Венеда дернулась в седле, но веревки держали крепко. Приедут. Хунгуры… Будет больно.
Они съезжали вниз, к огромному сборищу камней, к открытому храму, где столемы веками приносили в жертву людей, оставляя тех на поживу диким зверям. Нынче, когда их не стало, место стояло пустынным. Они въехали меж камнями, серыми и треснувшими, накренившимися и упавшими за века; дожди не смыли с них старых пятен крови, только выгладили идолищ столемских богов и бесов, из времен доисторических, когда человечество тесало камни камнями, а железо только падало со звезд.
И вдруг Фулько выпрямился в седле, потому что в центре пустого пространства кто-то стоял. Венеда его помнила, это он гладил по волосам ее сына. Высокий, худощавый, жилистый мужчина с подбритыми висками и теменем. Гиньча из Бзуры… Рыцарь щербатого щита, который вместе с остальными Проклятыми опоздал на битву на Рябом поле.
Теперь же он шагал к ним, без шлема, отбросив на спину кольчужный капюшон. С топором в правой руке и со щитом без края – в левой. Медленно, уверенно. Один.
– Фулько, Змей из Белой Сарбии! Я ждал тебя и теперь вызываю на бой. За то, что ты опозорил нас, за то, что унизил рыцарские гербы. За то, что назвал нас Проклятыми! За то, что обесчестил пояса и щиты. За то, что отобрал у нас мечи. За то, что вызвал герольда и Домарата Властовича, чтобы те выкрикивали над нами поносные слова. За все это – выйдешь со мной на бой, сам на сам, сейчас. Вставай! – Гиньча показал на траву перед собой. – Или же повалю тебя с твоего коня. До первой крови и раны.
Фулько выпрямился и взял шлем. Надел его, потом достал узкий острый меч.
– Ты проклят при жизни и после смерти, Гиньча! – крикнул он. – Черви сожрут тебя, будут кишеть у тебя в глазницах, а ты станешь выть, прикованный в бездне, рядом со своим отцом, Чернобогом. Говоришь: до первой крови! Ты трус, и никогда не мог выбрать, никогда не мог решиться. Всегда были у тебя сомнения, угрызения совести. Позволь же тебя их лишить! Умрешь тут!
Воткнул шпоры в бока коня. И бросился на противника с места, коротким галопом, потому что не было места для разгона.
Гиньча сделал движение вправо, но в последний миг отпрыгнул влево; отпрянул быстрее молнии!
Прошел перед копытами, перед опоясанной широким ремнем грудью гнедого жеребца. Поднял щит, на который упал удар меча, а сам рубанул топором. Сверху, потянув на себя, словно крюком. Острие ударило в правую руку Фулько, зацепило ее, вырвало его из седла, выбило из ритма.
Рыцарь из Белой Сарбии полетел назад, не выпустив повод из левой руки. Упал и сразу перекатился влево, вскочил, заслоняясь круглым щитом.
И тогда Гиньча метнул топор, с яростью, так, что засвистел разрезаемый воздух. Топор воткнулся в щит врага, сила удара пригнула ему руку вниз.
А господин Бзуры обрушился на Фулько с мечом. Ударил сверху, справа, сменил удар, ткнул снизу, прощупал противника от бока, заслоненного кольчугой. И вдруг рванул вперед, в отчаянную атаку, протаранив врага каплевидным щитом. Сбил его с ног, свалил на бок, пинком перевернул на спину. Рубанул раз, другой, выбивая меч из рук противника.
– Убейте его! – крикнул Фулько. – Проклятый! Проклятый предатель!
– Назови меня еще раз предателем, и голова твоя слетит с плеч!
– Бейте!
И четверо воинов Фулько двинули лошадей, наехав на одинокого рыцаря. С криком, с грохотом, с вынутыми кордами и топорами. Как железная орда, лишенная головы!
И тогда свистнули стрелы. Одна, вторая, третья. Из-за камней, из-за менгиров вырвались на конях люди из свиты Гиньчи. Отбросили прямые короткие луки, достали острое оружие. Встали, словно стена, перед хозяином, прикрыли. Били и лупили, сколько было сил, без милосердия.
Оруженосец и двое людей Фулько пали с коней, нашпигованные стрелами. Еще двое попытались сбежать. До них добрались за кругом старых богов…
А Гиньча двумя руками высоко воздел меч. И заколебался, потому что хотел лишь пригрозить врагу. Ошибся. В руке у Фулько блеснул нож, воткнулся в левую ногу рыцаря, прорезал штанину, проехался по кости…
Гиньча вздрогнул от боли. Ткнул клинком Фулько прямо в грудь. Противник вскрикнул; утих, когда Проклятый вырвал меч, поднял еще раз, воткнул снова, уже с гневом, с болью, сознательно!
Фулько затрясся, пятки его ударили в землю, когда кончик меча прорвал кольчугу, проткнул стеганку, рубаху и тело. А Гиньча вырвал оружие.
– Ты не дал мне времени, а себе – милосердия… – прохрипел он.
Не вытирая клинок, стряхнул на траву капли крови, захромал к Венеде. Казался мессией, самим Ессой, который вывел ведов из проклятого города на востоке, храня от силы Чернобога. Воткнул меч в землю, потянулся за кинжалом, провел острием по веревкам, державшим вдову, медленным, осторожным движением.
– Еще! Господин рыцарь! Давай! – пищал Якса, всматривавшийся во всю сцену, не понимая, что она на самом деле значит.
– Браво, Гиньча! – простонала Венеда. – Наконец-то ты решился! Но… уходим! Хунгуры! Он хотел отдать меня им, ох, спасибо тебе!
– Со всем уважением с моей стороны, госпожа!
– Да какое там уважение! Они за нами гонятся!

18

Они были на склоне, почти на вершине плоского, широкого, покрытого лесом взгорья, как вдруг в долине, которую они покинули недавно, увидели выезжающую из леса и из-за скал группу всадников. Те неслись вверх, словно лавина, топча все на своем пути.
– Орда! – крикнул старый Одон, гридень Гиньчи.
Венеда оглядывалась в отчаянье. У нее не было больше сил убегать, да и куда бы? Было ли такое место, где ее не настигло бы предназначение?
– Кони устают, – стонал оруженосец Драго. – Настигнут нас, господин!
– На шляху настигнут нас в четыре клепсидры, – обронил Одон.
– В лес, разъедемся! Не найдут нас в чаще! – неуверенно произнес Гиньча.
– Недалеко отсюда – храм столемов, – проговорил старый гридень. – Там можно обороняться. В лесу нас переловят как сусликов!
– Их как муравьев; не удержимся! Мы даже не рыцари уже: отобрали у нас гербы!
– Не пояс и герб делают из тебя рыцаря! – воскликнула Венеда. – Ты сам себя им делаешь, если поступаешь по-рыцарски. Защити меня, и ни один Домарат или Фулько не отберут у тебя честь!
– Нечего болтать! На коней! – крикнул Одон. – Они приближаются.
Пошли галопом, прямо в лес, куда вела дорога. Проехали мимо свежесрубленных, неошкуренных еще бревен, пролетели лугом, начали съезжать в долину.
Кони шли едва-едва. Чамар, хотя худой, как скелет после безумной езды, с торчащими ребрами и костистым задом, еще справлялся. Но Берника все сильнее отставала, шла все тише, жалобно ржала в сторону остальных. Чамар, мокрый, с боками, покрытыми пеной, тоже замедлялся, хотя еще недавно мужественно держался за хвостом Одоновой Пельтвы.
Гиньча оглянулся, закусил губу.
– Туда-а-а! – замахал рукой Одон. – Нале-е-е-ево!
Увидели все: на поросшем пригорке под лесом стояло высокое, возведенное из камней строение, накрытое плоскими обломками скал. Очередные руины столемов, которых было немало на севере Старшей Лендии. Черный, сужающийся кверху четырехугольник входа, наклонные стены, тут и там прорезанные щелями. Кажется, были даже ворота – из бревен, наверняка местные пользовались строением как загоном для скота.
Господин Бзуры летел на вороном коне, но не оглянулся.
– Гиньча! – крикнула отчаянно вдова. – Мы остаемся!
– Хунгуры! В полустайе за нами!
И тогда сзади они услышали шум: громкие крики, слабый свист. Их увидели!
А Гиньча молчал, не оборачиваясь; может, не слышал. Но все же передумал; вдруг конь его пошел медленнее, повернул налево – к храму столемов. Сам Гиньча махал рукой: все пошли следом. Он подъехал ко входу, соскочил с коня, потянулся к вьюкам, вынул меч, снимая с седла щит.
– Всем – с седел! – приказал он. – Коней отпустить. Они уже нам не понадобятся!
Они подъезжали к Гиньче по очереди, склоненные, покачивающиеся в седлах, и тогда он развернулся, привязал поводья к передней луке седла и изо всех сил хлопнул коня по заду.
– Лети, Мильчан! Лети к свободе! Возвращаю тебе ее! Лети!
Конь оглянулся, но, испуганный криком и руганью, побежал тяжелым галопом к лесу. Остальные пошли следом, мокрые, в пене, как Чамар с Береникой, лишенные тяжести всадников.
– За мной! – скомандовал Гиньча. – Внутрь.
Они вошли через каменный проход столемов, к которому человеческая смекалка пристроила простые деревянные ворота, закрывавшие нижнюю половину проема. Внутри царил холод, стены состояли из больших серых валунов, не слишком плотно прилегающих друг к другу. Было тут немало щелей и отверстий, в которые мог пройти и человек, однако постройка хотя бы давала укрытие от хунгурских стрел.
Они вошли, задыхаясь. Одон захлопнул створки, сунул в скобы два лома, лежавшие под стеной, проверил, держатся ли, встал рядом с остальными с топором в руках.
– Верш, Драго, следите за боковыми входами. Кто бы оттуда ни вышел – стреляйте, а потом – за мечи! Одон, придешь на помощь тому, у кого будут проблемы. Я один, а вы – по двое, – Гинча наклонился над жертвенным камнем, к которому века назад прикованы были скальные чудища столемов, опер о него копье, набросил баранью шкуру, создав навес. Глянул на Яксу.
– Малой, лезь туда!
– Не хочу!
– Зато я хочу! Ты смелый, но тут слишком опасно. Понимаешь? Это приказ, а ты должен слушаться приказов, разве что хочешь закончить, как наши братья на Рябом поле, когда ударили по хунгурам, а их раздавила орда. Понимаешь?
– Понимаю. А папа был там?
– Был, был. И хорошо бы тебе с ним не встретиться.
– А у меня будет меч?
– Даже два. Если посидишь спокойно.
Якса залез в укрытие, сжался там, хотя это ему не слишком понравилось.
– Господин Гиньча, слушай…
– Нет времени. Они идут!
– Время есть, чтоб вас всех бесы!.. Слушай меня. Если… ну, ты понимаешь… не позволь, чтобы я осталась живой.
Он медленно кивнул.
– И малого – тоже. Сделай, чтобы не было больно.
– Да.
– Поклянись!
– Честью клянусь. А теперь спрячься, госпожа.
– Куда?!
– Не знаю. Ничего не знаю, понимаешь?!
И вдруг до них донесся звук: нарастающий, мягкий, он становился все громче. Гром близящейся бури, удары сотен копыт. Хруст ломаемых трав, ржанье и хрипы лошадей.
Звук разносился повсюду, они даже не выглядывали в щели. Не высовывались. Неожиданно что-то ударило в ворота. Раз, второй, третий. Тщетно, те выстояли.
Потом свистнули стрелы – верхом, влетели и исчезли в глубине храма, не причинив никому вреда. Еще несколько влетели в щели в стенах. Ударили, отлетев от скалы по другую сторону, упали к их ногам.
Они слышали шум, гортанное перекрикивание вдоль стен. Зверь прибыл, но сломал себе зубы об камни. И теперь искал, как бы добраться до их глоток, присматривался ко входу, к щелям.
– Мечи из ножен!
Свистнули клинки, качнулись топоры. И вдруг, одновременно, сквозь обе щели хлынули мохнатые, рогатые фигуры. В кожаных шлемах, опускающихся отворотами на плечи и спины, в малахаях, клепаных кафтанах и кожанках. Быстрые, жестокие, будто бесы.
Свистнула стрела: Верш всадил ее первому из них под ребра; отбросил тисовый лук и схватил меч, воткнутый в землю у левой ноги. Прежде чем он успел им заслониться, еще один хунгур бросился на них, вскидывая саблю! Но теперь свистнул топор Драго, ударил низко, с приседа, из-за валуна. Подрезал врагу ноги, опрокинул, враг выпустил костяной щит, упал, а сверху добрался до него Верш.
Они рубили выходящих из-за камней врагов вдвоем. Один отбивал или принимал на себя удар, второй ударял в открывшееся тело. Или валил противника, или же бросался на него!
По другую сторону Гиньча и Одон делали то же самое. Били хунгуров молча, яростно, умелыми, отточенными движениями. Хозяин Бзуры ударил сверху, в щит; враг парировал, слуга ударил в колено. Потом – добивали врага, ползающего у их ног, уколом.
Кровавая работа. Лязг мечей по щитам, металлические удары в кольчуги, писк и вой раненых и умирающих.
Вдруг сделалось тихо, потому что нападающие отступили. Прекратились удары в ворота, зато послышался хруст камней: кажется, сдвинулся с места один из блоков, а сверху посыпалась пыль и на миг что-то заслонило щель, сквозь которую внутрь врывался лучик весеннего солнца.
– Добираются к стенам, – прошептал Одон. – Откроют нас или…
– Не сумеют. Защитимся, пока хватит воды.
Но не случилось ничего из того, чего они ожидали. Все замерли с окровавленными мечами и топорами в руках, и тогда из-за ворот раздался голос. Горловой, хриплый, ввинчивающийся под череп.
– Венеда, жена моя… Я жду… Я страдаю.
Вдова, которая сидела, трясясь, на камне около укрытия Яксы, подняла голову. Встала, сжимая кулаки.
– Милош! – крикнула она. – Это его голос. Он… Как это?!
– Венеда, жена моя, иди ко мне.
– Ты жив?! Говорили…
– Врали тебе. Я тут. Жду! Дай мне хотя бы минутку на беседу, нет нужды в бое, нет нужды в схватке. Все останетесь живы… Я договорился с хунгурами. Все не так, как ты думаешь. Просто выйди и увидь!
Венеда направилась к воротам. Так неожиданно, что ее не успели остановить – никто из людей Гиньчи. Подбежала как послушная овечка на зов, схватилась за запоры, сняла с петель, отбросила.
– Венеда! Не дела… – заорал Гиньча.
Поздно. Она толкнула обе створки, слушаясь голоса, который, словно червь, вползал в голову, был словно злая тень, заслоняющая свет.
Она вышла наружу, ослепленная сиянием солнца. Прислушиваясь к просьбам, которые были как бальзам на раны.
Но снаружи не было Милоша. Она шла все медленнее в толпу хунгуров на мохнатых коньках; враги скалились в злых ухмылках, тыча в нее пальцами.
Вместо мужа она увидела важного воина на коне. Шла к нему, видя, что тот держит в руках нечто, что отрицал здравый рассудок, что извивалось в муке, словно большой червяк. Человеческая голова, которая вращала невидящими глазами, открывала покрытые засохлой кровью губы, во рту шевелился, роняя невнятные слова, опухший язык.
– Милош! – крикнула вдова. – О Праотец!
И тогда раздался голос, преисполненный боли и страдания, хриплый – выходящий изо рта трупа.
– Ты предала-а-а меня… Венеда.
– Затворите ворота! – крикнул Гиньча.
Этого сделать не успели. Вдруг засвистели стрелы. Попадали сильно, точно, и хотя не сразу пробивали толстые сюркотты, стеганки, кольчуги, но было их множество, дождь, град, потоп. Втыкались одна за другой – убийственные и смертоносные.
Первым пал Одон, тщетно пытаясь дойти до двери. Потом погиб Верш, Гиньча свалился на колени; и так уже остался, опираясь о камень.
А Драго упал и видел все до самого конца. Видел их поражение. Видел хунгуров, врывающихся в храм. Последнее, что он увидел, был блеск стали и падающая голова Венеды, все еще глядящая широко открытыми глазами в лицо Милошу.

19

Булксу вошел в храм вместе с Тормасом и двумя воинами. Они заглянули во все уголки, хотя и знали, где искать. Наброшенная на копье шкура подрагивала. Когда они ее отбросили, то вынули из-под нее перепуганного Яксу. Мальчик плакал, но молча, слезы текли по щекам, но он не кричал, не всхлипывал, не выл.
Когда они вытянули его из убежища, ребенок схватил руку Булксу. Укусил ее, хотя не пробил зубами толстого стеганого рукава кафтана.
– Папа! Папа! – крикнул. – Он вас убьет, даст мне меч, даст…
– Вот твой папа, – сказал Булксу и вытащил из мешка голову Милоша. – А вот мамочка, – кивнул Тормасу, который поднял окровавленную, вывалянную в пыли и облепленную землей голову Венеды. – И ты тоже к ним присоединишься. А теперь, – он прижал мертвые губы Венеды к щеке мальчика, – поцелуй ее на прощанье.
Якса не стал этого делать. Смотрел и смотрел, трясясь. Маленький, сгорбленный не как ребенок, а словно скорчившийся карлик.
– Спрячь их в один мешок, – сказал Булксу, тяжело вздыхая, Тормасу. – Вот, Милош, я выполнил обещание. Встретишься с женой, как хотел.
Что-то словно бы сорвалось с губ головы, когда хунгур заталкивал останки в дерюжный мешок побольше. Завязал, забросил на плечо. Стал ждать.
Якса смотрел на это, потрясенный.
– Мама… Папа… отчего вы так выглядите… Почему… почему вы такие маленькие?
Булксу не стал ждать конца детской болтовни. По его знаку двое хунгуров шагнули к ребенку, неся маленькие деревянные колодки с отверстиями для головы и рук. На раз-два защелкнули их, вставили шкворень, закрыли – мальчик даже не сумел защититься.
– Зачем вы мне так сделали?
Булксу без единого слова забросил ему веревку на шею. Дернул, потянул, проверил, хорошо ли затянута.
– Душит меня… душит, – стонал мальчик. – За что так делаете?
Хунгур вытянул его наружу. Дернул так, что Якса покачнулся, упал на колени. Сам же сунул левую ногу в стремя, подтянулся и уселся в деревянное седло.
– Будешь бежать. До самого кочевья, до порога моей юрты, – сказал Булксу. – Бежать, чтобы выжить. Иначе сдавит тебе горло – и удушит. Добежишь, потому что ты мне нужен живым, когда прибудет каган. Ты понял?!
И Якса сперва шел, спотыкаясь. Плакал, но молча. Отупевший, ничего не понимающий. Как молодой жеребенок, запряженный рядом со взрослым конем.
Когда они пошли галопом, веревка натянулась. Но Булксу держал ее в кулаке и не давал ослабнуть, тянул мальчика по камням и грязи. Тормас оглядывался, подавал знаки, но старший крепко держал аркан и даже не шевельнулся в седле. И дождался момента, когда, после долгого времени, веревка провисла, подавая знак, что молодой пленник встал – но не было уверенности, добежит ли он до кочевья живым.
Лучше бы – не добежал…

20

В аул Булксу они добрались утром следующего дня. За это время обувка Яксы порвалась в клочья, ноги окровавились. Края колодок до ран натерли шею и запястья. Малыш уже не плакал, не жаловался, просто тупо шел, шаг за шагом, оставляя красные следы. По колеям и ямкам, которые выбивали неподкованные копыта хунгурских лошадей. Чавкал конским навозом под ногами, бился о камни, брел по грязным лужам, проваливался в грязь, оставляя следы на дороге мученичества.
Аул раскинулся на полях между сожженными селами Старшей Лендии, около разливов Дуны, на которых издалека видны были тучи птиц; вокруг желтели и белели цветы на весенних лугах. На их фоне темнели стада коней, овец и коз, вставали круглые юрты и шалаши, овитые кислым дымом костров, окруженные шнурами и веревками. В лагере кипела работа, невольники управлялись с овцами, скребли кожи, вялили на огне и сушили на солнце мясо, женщины пряли и ткали шерсть, белили и красили ткани. Булксу сошел с коня перед юртой, склонившись, подошел ко входу, пал на колени, поцеловал порог. Его жена Конна уже ждала с детьми.
– Тебе нет нужды ехать в лагерь кагана, – сказала она. – Тоорул, великий господин степи, победитель Лендии, приедет сюда. Только что прибыл его посланник.
– О-о-о, Конна, это для нас большая честь. Прикажи убить сивого вола, пригнать жирнейших баранов, принести и нацедить лучшего кислого молока, какое только дают наши лошади.
– Я обо всем уже распорядилась. Нашел ли ты то, чего хотел великий каган?
Булксу хлопнул по пузатому окровавленному мешку на боку коня Тормаса, потом оглянулся, рассмеялся, подхватил на руки своего маленького сына Могке, поцеловал его, подбросил несколько раз. К старшей, Селенэ, стоявшей рядом, в катанде и меховом колпаке, из-под которого видна была подбритая голова, он даже не подошел.
– Эй, дети, мои дети! – крикнул весело Булксу. – Пойдемте, покажу вам, что я поймал. Смотри, Могке, вот пленник.
Понес сына на руках туда, где в траве лежал покрытый кровью и грязью Якса. Селенэ пошла следом.
– Вот наш раб, благодаря ему мы станем богатыми, представить себе не можешь, Могке, насколько богатыми и важными. Сам каган приедет за ним.
– За этим мальчиком, папа? Он ведь такой же маленький, как и я.
– Он лендич, служил бы тебе, но должен расплатиться за зло отца.
– А мне можно… можно к нему прикоснуться?
– Можно.
– А поиграть? – спросила вдруг Селенэ. – Нам нужен третий для игры в городки. Джочи болеет, лежит в юрте.
Булксу рассмеялся, осмотрелся и вдруг схватил веревку, взял в руки нож, перерезал петлю.
– Поиграть? Играйте. Он наш, не сбежит. Иди, Могке, ударь его, укрепляй тело и душу.
– Он же связан, – жалостливо вмешалась Селенэ. – Связанного нельзя бить!
– Это не хунгур. Ты можешь сделать с ним, что захочешь, только бы он оставался жив. Иди, поиграй, покажи мне силу, пусть он почувствует боль.
Булксу поставил сына на землю, а Могке сразу пошел к Яксе. Пнул его – исподтишка, быстро, больно, как только мог сделать малец его возраста. Якса перевернулся на бок, с руками в колодках. Застонал, кровавая пена выступила у него на губах. Так и лежал с закрытыми глазами.
– Играйте. Только никуда не уходите! – рассмеялся Булксу.
– А он не убежит?
– Тут всюду стражники. У него нет сил, да и куда бы ему бежать!
Могке наклонился над Яксой. Заглянул ему в лицо, обошел, потыкал палочкой, которую поднял с земли.
– Смотри, – крикнул он сестре. – Он выглядит как сын козопаса! Словно всю жизнь под скотиной лежал! Грязнуля, фу! Смердит! Все лендичи – трусы и смердюхи. Папа говорил, что они не умеют сражаться.
Селенэ наклонилась над едва живым мальчиком. И вдруг, не пойми отчего, погладила того по щеке.
– Оставь! – сказала девочка. – Он едва живой. Наверняка через многое прошел. Как тебя зовут? Как?
Мальчик поводил за ней глазами, но было понятно, что он не понимает. Потому она приложила ладонь к груди и сказала одно слово:
– Селенэ!
Незнакомец открыл рот и что-то с трудом прохрипел. Но это был не голос.
– А ты? – указала она на пленника, похлопала его по голове. – Тебя – как?
Он застонал, но ничего не сказал. Словно бы дурное время связало ему язык. Он с трудом повернулся, передвинулся, но хотя сидел, не сумел даже лечь – потому что тогда уперся бы в землю колодками, а те – давили ему в шею и в запястья. Потому мальчик только стонал.
– Сыграешь с нами? – спросила она. – Сыграешь?
Он показал глазами на колодки, встряхнул ими.
– Болит? Бедненький…
Могке бегал вокруг них, пытался палкой бить Яксу, потом ткнул той ему в глаз. Селенэ отогнала брата, как приставучего слепня. Сердце ее колотилось.
– Могке, успокойся, поиграем вместе, хорошо?
Мальчик вдруг остановился и закивал.
– Но он связанный.
– Он не станет играть, потому что ему больно. Давай его освободим.
– Отец нас прибьет! Хочешь познакомиться с нагайкой Онгаса?
– Онгас спит, упился кумысом, рабыня отгоняет от него мух. Пойдем, поможем ему, только на время. Потом наденем назад.
– Нет! Я не хочу!
– А играть хочешь? Ты скучал целый день, с самого утра.
Вдруг он кивнул.
– Но не здесь. Пойдем за юрту.
Якса едва мог идти, падал, хромал, шатался из стороны в сторону. Они едва-едва удерживали его на ногах; Селенэ взялась за колодки (поняла тогда, насколько те тяжелы). Провела его за юрту, на кучу сена около ограды из жердей.
Селенэ заколебалась, но… потянулась к железному шкворню. Некоторое время боролась с ним, пока не зашипела от боли, но вынула шкворень из петель.
– Могке, проверь, не смотрит ли кто.
Мальчик развернулся на пятке, выглянул за шатер, вернулся, поджимая губы. Она же успела развести деревянные рамки, освобождая Яксе руки и шею.
– Потом придется снова это надеть! Когда закончим играть. Не убежишь?
И тогда мальчик вдруг сложил израненные руки, почти лег и поцеловал ее ладонь. Заплакал. Так страшно и жалобно, так тихо, что она не знала, что и делать.
Просто прижала его, гладила по встрепанным волосам, как Могке, когда его пугали ночью стоны рабов, жертвуемых Таальтосу, – или когда ему мерещилось, что гонится за ним свежесрубленная голова раба, прицепленная к Древу Жизни, катится, выкрикивает злые слова. Как она усыпляла его, когда дым из костра ел глаза или выл ветер.
И Якса опустил голову. Сполз по ее груди. Миг – и он уже спал в сене, уткнувшись головой в войлочное одеяльце, что она принесла сюда, чтобы было где играть с Могке.
Селенэ хотела его разбудить, но он не реагировал. Могке ударил его палкой.
– Раб! Мы должны были играть! Не спи! Запрещаю тебе!
– Тише, он сейчас встанет! Беги, – показала она на юрту, – принеси кости и ножик. Я все разрисую.
Когда он побежал, она встала и подошла к юрте. Палкой, которой он чуть раньше бил Яксу, девочка нарисовала в пыли городки, в том месте, где не было травы.
И когда выпрямилась, взглянула на то место, где спал пленник – и замерла. Плед, разложенный на сене, был пуст. Якса исчез.
Она тщетно осматривалась, нигде не было его видно! За жердями ограды бродило плотное стадо овец, лениво жуя траву. Куда же подевался этот мальчишка? Может, спрятался среди животных?
Но дальше, за стадом, стояла стража. Она увидела дядю Тормаса, который ехал верхом, разгоняя овец, осматриваясь, что-то ища на земле. Он… он бы увидел беглеца.
Вдруг Тормас поднял взгляд – прямо на Селенэ. Девочка побледнела, чувствуя, что он может обо всем догадаться.
Так где же Якса? Она чувствовала, как у нее сжимается сердце. Отцу это не понравится. Всю вину он припишет ей – и будет прав. Могке тоже свое получит. Будет беда, нагайка, вырванные волосы и даже… Может, ее даже затянут на мужскую половину, как Нианну, и придется страшно стонать, как той, когда на нее лягут…
Она замерла. А позади, в ауле, заиграли рога, забили барабаны!

21

С писком костяных свистулек, с клекотом колотушек, с басовитым грохотом боевых барабанов в аул прибыл Тоорул, сын Горана Уст-Дуума, победителя Лазаря и Лендии. На белоснежном коне, в золоченом панцире, с лицом, скрытым за заслонкой кожаного шлема. С отрядами стражи – дневной и ночной, с шаманами, людьми двора. А когда он сходил с коня, то опередили его слуги, раскладывающие в том месте, где он должен был принимать почести, шкуры горных волков и золотых лам.
Тоорул шел – высокомерный, спокойный, одинокий. Ступил на меха, взглянул вниз; его ждал весь аул, Булксу стоял, коленопреклоненный, с головой у земли.
– Булксу Онг, хозяин степного клана Секелих, я прибыл к тебе с миром. И спрашиваю: есть ли у тебя, что ты обещал? То, за чем я послал тебя в Лендию как верного пса?!
– Весь аул бьет тебе челом, о великий! – поспешно заговорил хунгур. – Все эти дни мы были как твои верные псы, как лучшие кони, мчались мы, как ветер, чтобы выполнить волю великого кагана.
Тоорул оглянулся; из-за лошадей выходили воины, несущие узкий резной кол, покрашенный в белый цвет. Несли его неторопливо, как символ муки Яксы, последнего потомка Дружичей. Рядом подпрыгивали шаманы с колотушками.
– Великий владыка степей. Как ты и приказал, мы истребили весь род. Сложили головы и Венеда, жена Милоша Убийцы, и его брат Пелка. Выбили мы всех рабов, слуг и кровных, сожгли Дружицу и Раставицу в пепел и пустили тот по ветру. Истребили мы жен, а беременным рассекали лона, чтобы не рожали они потомков Милоша.
– Покажи мне их, Булксу. Покажи лица.
Тормас привстал на колени и схватил большой набитый мешок. Расшнуровал. Первой вынул голову Пелки, спокойную, с закрытыми глазами, без крови. Смертельно бледную – как и подобает человеку, который погиб в геройском бою.
Но две следующие головы он вынуть не мог, дергал их, порвал веревку, потом рассек мешок и достал оттуда две сплетшиеся души: Милоша и Венеду. Они не хотели выходить сквозь горловину, поскольку соединились. Голова Дружича в безумии вцепилась зубами в жену, на гладких щеках Венеды виднелись следы укусов. Даже теперь челюсти Милоша крепко сжимались на щеке супруги – так крепко, что Тормас не мог их разделить.
Тоорул призвал кивком шамана, чтобы тот забрал останки. Вопросительно взглянул на Булксу.
– У Милоша был еще сын. Ты его схватил? Я обещал отдать его Таальтосу.
Булксу услышал, как где-то далеко, за кругом, обозначенным тотемами и тамгами его аула, растет топот копыт. Словно бежит в их сторону огромный невидимый конь.
– Якса в моих руках, о великий. Живой и здоровый. Отдаю его тебе.
– Прекрасно, Булксу. Ты хорошо справился.
Тормас отполз спиной вперед, бросился к юртам. Но… исчез. Не возвращался. Булксу обеспокоился, чуть заметно глянул в сторону, назад; не стоило бояться кагана, поскольку Тоорул смотрел туда же.
Между юртами началась беготня. Воины с копьями носились туда-сюда, кричали, размахивали руками.
Ледяная струйка потекла по спине у Булксу, склоненного перед каганом.
Тормас бежал к ним, задыхающийся и бледный. Подскочил, пал на колени, но заговорил не с каганом, а со своим вождем.
– Булксу! Булксу! Его нет!
– Сбежал? Он же был с детьми!
– Нет его, Каблис хвостом накрыл! Ищем его, великий каган.
– Ты подвел меня, Булксу, – медленно проговорил Тоорул.
– Великий, помилуй! – пробормотал вождь. – Мы сейчас найдем пропажу, перетряхнем весь аул, ведь это не иголка, не пуговица – найдется!
– Поздно, Булксу. Он не станет ждать.
И вдруг это услышали все: яростный топот коня, который мчался галопом по кругу, в полях, между лесом и юртами. Огромный, разгневанный, невидимый жеребец.
– Я обещал ему сегодня жертву, а потому он требует крови. Клятва, принесенная Таальтосу – нерушима.
– Проклятый лендийский щенок! – завыл, будто пес, Булксу. – Я найду его, господин, клянусь и молю: еще полдня назад он был у меня в юрте, с путами на шее. Кто-то его выпустил, кто-то меня предал! Позволь мне пойти в погоню!
К колену кагана прикоснулся маленький уродливый человечек. То, что он осмелился это сделать, слишком явно показывало, что его власть – куда больше власти многих из князей. Гантульга! Каган улыбнулся, поднял его, и тогда жестокий старик в теле ребенка зашептал что-то тому на ухо.
– Из Яксы вырастет наш великий противник, я это чувствую. Не тревожься, верный слуга, Каблис смешал тебе карты, злые духи запутали твои шаги. Ничего не случилось, я тебя прощаю.
Булксу пал ниц, дышал судорожно, всхлипывал без слез.
– Но кровь должна пролиться. Потому вместо Яксы мы принесем в жертву твоего сына, Могке. Давайте, взять его!
Вождь степняков вскинул голову, поднялся на колени, потому что показалось ему, что он ослышался. Но нет! Из-за юрт вышли стражники с топорами в руках, ведя его сына… его любимого Могке! Таальтос! Отец-Небо! Как это?!
Кол уже ждал. Ждали палачи, кони в запряжках били копытами.
– Добрый господин! – крикнул в отчаянье Булксу. – Он невиновен. Посадите на кол меня! Прошу, молю! Я за него!
– Жертва должна быть из сына, не из отца, – зашипел Гантульга. – Встань и гляди на наше деянье. Мне жаль тебя!
Булксу вскочил так резко, что стражники, стоящие за каганом, схватились за сабли. Тоорул глянул на него, словно ожидая, бросится ли он на властелина всех степей. Но хунгур только хватался за голову, плакал, стонал, а потом пал и принялся грызть землю.
Грохот копыт усилился, с ним вдруг смешался тонкий детский крик:
– Папа! Папочка! Что вы со мно-о-о-й…
Кони пошли быстрым шагом. Крики сменились воплем. Шаманы бормотали заклинания, клекот колотушек, звук свистулек заглушили на миг ужасный плач – голос детской муки.
А потом, когда все закончилось, поставили кол, разместив Могке высоко над ними. Мальчик сидел на нем, трясся, протягивал ручки, сперва вверх, бессильно, а потом, в последнем отчаянье – к отцу.
– Папочка! Папочка, сними меня, молю-у-у!
Яростный топот копыт усилился, звучал уже как удары грома. Это невидимый конь Таальтоса ворвался в людской круг, так что те перепугались, бросились наутек, кони свиты кагана рвались из рук у слуг.
Звук наполнил воздух и все вокруг, прошел буквально рядом с ними, к колу.
И вдруг плач ребенка оборвался. На миг. Его голова свесилась набок, глаза закрылись, и только руки все еще тянулись в сторону родителя. Наступила тишина. Только вверху, в весеннем небе, кричал ястреб.
Но это был не конец. Мальчик все еще был жив, двигался, стонал. А его мольба переросла в слова:
– Отец! Оте-е-ец!
– Могке! – хрипел не своим голосом Булксу. – Держись.
– Как зовут моего врага… Из-за кого я страдаю?
– Якса! – завыл хунгур. – Яа-а-акса! Говори это имя!
Тормас поднял взгляд на кагана, неуверенно указал на окровавленный кол.
– Великий каган, позволь… я стрелой добью. У меня соколиный глаз.
– Нет. Пусть исполнится. А он, – взглянул Тоорул на Булксу, – пусть смотрит. Все смотрите! И извлеките из этого урок: только в единстве вокруг кагана будете как единый меч и единый топор в руке бога. Только так мы победим врагов. Учитесь!
Булксу уже не рыдал, не дергался. Полз в сторону кола. Никто ему не препятствовал. Он добрался до столба и набрал в грязную руку немного сыновьей крови. Сунул пальцы в рот и сглотнул.
– Таальтоса, Каблиса и всех духов беру в свидетели! Клянусь Отцом-Небом и Матерью-Землей, что тебя, Якса, я буду преследовать до самой смерти. Моей либо твоей. Так я отплачу тебе, отдам, что должен. На веки вечные, на все времена и эры. Будьте мне свидетелями!
И вдруг сверху разнесся голос умирающего Могке, словно стон в поддержку отца.
– Яа-а-акса… Мой брат… По крови, в багрянце. Я-а-а-акса. Мой…
Замолчал, только шевелил еще губами. Далеко в шатре, под шкурами тряслась Селенэ. Плакала, скрывая слезы. Ее мать сидела в молчанье.

Убить беса

Не станешь красть и ломать в доме отца моего, который выстроил я средь лесной чащобы. А не то выгоню тебя из дому, и бесконечный лес язычников поглотит тебя.
Законы Ессы 

1

Они пришли ввосьмером; ни защититься, ни убежать. Шестеро гридней из села, вооруженных круглыми щитами, в стеганках и панцирях из сшитых толстыми ремнями кусков кожи. Вместе с ними был володарь села и его господин – молчаливый, задумчивый хунгур в остроконечном колпаке и в набитом клепками кафтане, с саблей у левого бока и со свернутой нагайкой – на правом. На лоснящемся кауром коне.
– Открывай, Грот! – драл глотку Добек. – Жалоба на тебя! Впускай подобру!
Никто не отзывался. Они стучали и стучали, володарь начал уже оглядываться в поисках бревна, которое могло бы послужить тараном.
– Открывай, а не то силой войдем! Хату развалим!
Тогда что-то заскрипело. Дверь отворилась. Добек распахнул ее пинком. Сопя, они кинулись на высокого бородатого мужчину с седыми волосами. В серо-буром плаще с отброшенным на спину капюшоном. В куртке, обшитой красной нитью.
– Я уже отдал и десятину, и порожное, и подворное. Мало тебе моей крови, володарь?
Прислужники толкнули его так, что он ударился спиной о стену; из щелей между бревнами посыпался мох.
– Жалоба на тебя, Грот! – сказал володарь. – Оружие прячешь. Меч или корд. Я ведь предупреждал, что с огнем играешь и что кто-то донесет. Знаешь же, какая кара?
– Кары… это на вас ее нету. Но будет. Оружие у меня? Так пусть твои фальшивые боги покажут – где. Давай же!
Гридни принялись искать. Двое с Добеком следили за Гротом. Остальные буквально переворачивали избу вверх дном. Открыли окно, принялись выбрасывать из хаты глиняные миски, ведра, кувшины, котелки, черпаки, лавки, срывали ковры и шкуры. Грот стоял, опершись о стену, мрачный как призрак, с левой рукой, сжатой в кулак, правую прятал в складках плаща. А потому не было видно, что кисти у него нет. Через дверь, со двора равнодушно глядел на него Гурка – молчаливый хунгур, который приехал проследить за исполнением жестокого закона.
Кто скрывает меч и не принес палатину клятвы – примет смерть. От собственного клинка…
Искали они бесконечно. Наконец один из людей володаря в раздражении пнул сундук.
– Ключи? Где?!
Грот пожал плечами, но володарь шел уже с вынутой из темного угла связкой загнутых железных прутьев. Бросил гридню, а тот сразу же принялся подбирать прут по отверстию.
– Открывай!
– Думаете, там что-то есть? Ищите, ищите, вдруг найдете. А как не найдешь, то почувствуешь, Добек, сракой ремень твоего господина.
– А ты – железо на шее, если найду.
– Я старик, – прохрипел Грот. – Мне уже все равно. Мне и так руку отрубили. За то, что поднял ее на захватчиков.
Замок щелкнул, крышка отворилась. Прислужник выбросил изнутри сложенные льняные рубахи, изукрашенное ведерко, чару, бокал, а потом… длинный блестящий рыцарский пояс. И шпоры.
И тогда получил пинок – такой, что перевернулся на бок. Старик ударил внезапно, согласно имени своему, – как наконечник стрелы. Сам же упал на колени, схватил пояс, поднял к глазам дрожащей рукой.
– Оставь! Оставь, падаль! – сказал он. – Это от палатина Христина Ястребца, еще под Санной…
Добек вскинул кулаки, остальные слуги бросились к старику.
И тогда щелкнула нагайка: коротко огрела володаря по руке и спине. Гурка! Что пришло ему в голову?! Дикое лицо хунгура, украшенное небольшой бородкой, осталось непроницаемым.
– Ну! – погрозил он слугам кнутом. – Место. Место! Я вижу, это воин. Прочь. Ищите дальше!
Постучал легонько Грота свернутой нагайкой по спине. Постучал, словно в задумчивости.
– Не бойся ничего. Будут у тебя похороны, могила. Каблис не заберет твоей души.
Вдруг один из оружных протяжно присвистнул. И меж упирающихся в стену стропил, над которыми была уже только солома, нашел продолговатый, замотанный в промасленную кожу сверток. Развязал, блеснул клинок. Сварнийский меч – длинный, с острым кончиком, с круглым навершием на конце рукояти.
– И что теперь скажешь, старый дурак?! Моя взяла! – орал Добек.
Грот даже не застонал. Поднимался медленно, спокойно, как человек, примирившийся с судьбою. Глянул на Гурку, словно вообще не замечая остальных.
– Хранил его, чтобы он когда-то мне пригодился. А если не мне, то… – махнул обрубком правой руки. – Думал, что выгоним вас отсюда навсегда, – сказал старик Гурке. – Человек разоруженный вызывает презрение и смех как безоружный. Как Добек и его псы…
Гридни приближались. Кроме одного. Этот последний, молодой и запальчивый, бил древком короткого копья в глиняный пол, топал ногами. Наконец отбросил лежащую на полу шкуру и…
– Ах вы, собаки! – крикнул Грот.
Прыгнул прямо на слугу володаря. В левой руке его блеснул узкий кинжал! Гладко вошел в бок слуги. В толстую, прошитую куртку, простеганную кожей. Воткнулся так же легко, как наконечник копья в спину Гроту.
Хрип, крик, вопль раненого человека.
У старика еще остались силы. Он вырвал кинжал из тела гридня, сделал шаг в сторону Добека, один, потом и второй. Хруст и удар. Еще один наконечник копья воткнулся ему в спину. Грот взревел, как раненый тур. Шел дальше, еще один шаг.
Хруст оружия. Еще одно копье воткнулось ему в бок, остановило.
Он наклонился, но не упал, поднял левую руку, размахнулся…
Блеск меча в руке у хунгура. Свист железа.
Шум падающего тела. Грота убили уколом, острием холодным, словно лед. Вой раненого гридня, которого вынесли свои же, положили на земле. Осматривали, перевязывая, а он сжимал зубами сосновую ветку.
Гурка остался один. Схватил Грота за волосы, потянул голову вверх, наклонился, приложил пальцы к шее.
Кивнул. И вышел, забрав меч. Вернулся еще раз и вытер тот о плащ на спине старика.
Встал перед хатой, осмотрелся. Небо затянуло темно-синими тучами, было горячо, душно, словно собиралась гроза. Перед оградой двое слуг володаря клали на повозку раненого, остальные рылись в выброшенном из хаты добре, забирая оловянные ложки, бокал, серебряную чару из сундука.
Добек преданно глядел на хунгура.
– Поджигайте, – проворчал Гурка. – И делу конец.
Те неторопливо высекали огонь, пока не занялись пучки соломы. Пылающие скрутки сунули под стреху. Затрещало, запахло дымом. Огонь медленно охватил крышу, перепрыгнул по стрехе, взобрался на балки, на деревянный конек, прибитый на вершине крыши для защиты от ветра.
Гурка смотрел на пустые стены хаты, на бедное подворье, с которого володарь вывел хромую корову. Пожал плечами.
Выехал первым, за ним – катилась двуколесная повозка, которую тянули сивые волы. Позади вышагивали вооруженные слуги с копьями на плечах. В неподвижном воздухе поднималась седая лента дыма, простреленная красными всполохами.
И вдруг труп Грота вздрогнул, чуть приподнялся. Нет, не вставал! Это сдвинулось что-то на полу. Глина трескалась, дыбилась, вспучивалась. Вверх отлетел целый пласт пола, словно под ним был люк. Из тайника выскочил высокий молодой парень с высоко подбритыми волосами, одетый бедно, почти как нищий.
Крыша трещала, летели вниз искры. Незнакомец склонился над Гротом – с болью, а потом, чувствуя жар пламени, выскочил из хаты. Перепрыгнул через плетень, исчез в крапиве. Только его и видели.

2

– По чести сказать, я сюда не за медом пришел, – Бернат из Туры поднял глиняную кружку, спокойно стряхнул последние капли на землю, через плечо, за спину. – На… насыться, Доля. Зло уйди, как эти капли.
– И что я могу? – пробормотал бородатый, загорелый Радим. – Что мне еще для тебя сделать?
– Знаю, что ты скрываешь человека, которого ищут хунгуры. Такого, что не может найти места на земле. Который некогда служил у старого беса Грота. Но не был ему ни слугой, ни невольником. Хоть и хорошо таким притворялся.
– Да что я… – простонал Радим. – Что вы такое говорите…
– Многовато я знаю, чтобы сидеть спокойно. Видели его у тебя. С твоей дочкой. Это она приказала прятать его в хлеву.
– Может, и приказала. Но… нет… – Радим потянулся за кувшином с медом, хотел долить гостю, но тот перевернул кружку вверх дном.
– Да, старик, да! Рыцарский он человек. Опасный. Грот его учил. Мечу и бою.
– Эх, да что вы такое говорите. За… будьте, а я вам в том помогу.
– Ты его слишком долго скрываешь, Радим. А мы все видели. Слышали. Смотрели.
– Не говори такого, брат.
Бернат вздохнул.
– Я сюда не от своего имени прибыл. Мы все так решили. Я, Плотка, Всебор, Блида. Все свободные из Туры. Те, у кого жребии есть: отцовщины, волости, нивы, поля. Волы и кони. Мы слишком многое потеряем, когда придут сюда хунгуры да сожгут село за то, что прячем беглеца.
– Не желаю я… э-э… говорить о таком.
– Послали меня, Радим, чтобы я обратился к твоему разуму. Чтобы ты передал тому человеку, что мы решили. Мы знаем, что человек он в бою умелый. Не знаем только, кто он – да ладно уж.
– Все тебя… э-э… послали?
– Как один муж. Скажу тебе больше: если уж так сложилось, то сами боги его нам в руки дают. Если он тут прячется, то должен быть покорным, слушать и служить. Миру, нам, вольным. Потому…
Он перевернул кружку и сам принялся наливать туда мед. Темный густой напиток лился, словно студень; Бернат следил с жаждой во взгляде.
– Скажи ему, что он или убьет беса в Юновой Чаще, или мы пойдем… куда следует, понимаешь. Сами о нем хунгурам расскажем. Не будет у него выхода. Заберут его, а нам ничего не сделают.
Радим аж подпрыгнул. Бледнел, закусывал губы, дергал себя за бороду.
– Ты его словно собаку приютил. Как невольника. А потому он как смерд должен тебя слушаться. Убьет беса – хорошо, станем и дальше сидеть тихо. Перезимует здесь. Ничего не случится. Поговори с дочкой. Она ведь его… милует. Да, не возражай. Это мы тоже знаем!
Радим сжал кулаки. А Бернат лил и лил, пока мед не начал вытекать на стол.
– Что за бес? Чего ты хочешь?
– Село боится. Бес уже трех из нас убил. Трех свободных, товарищей моих – я за каждого отдал бы половину… ну, может, четверть отцовщины. Потому утром привезешь человека к Змеиному источнику. Я буду там ждать. Вооружу его. Покажу, что и как. Мы должны очистить Юнову Чащу. Иначе Волост наши борти возьмет. Понимаешь, о чем я?
Радим молчал; казалось, он зол и в ярости; но нет – просто был потрясен.
– Завтра к вечеру, – повторил Бернат. – Прежде чем солнце зайдет за лес. Запомнил?
Хозяин мрачно блеснул зубами. И медленно кивнул.

3

Радим приехал к Змеиному источнику вовремя. Шел рядом с простой телегой, запряженной двумя волами, что низко склоняли рогатые головы под ярмом. Лениво подгонял их веткой. Едва только глянул на Берната, который дожидался на лесной полянке, поросшей травой да высокими хвощами. Было жарко. Серо-синие тучи затянули небо над лесом, словно обещая грозу. Монотонно шумел ручей, бьющий из самого центра поросшего мхом и травами скелета змия, что многие века торчал в лесной глуши как памятник времен героев, когда Доман и его други очистили землю от змиевых владык. Нынче поток вытекал меж запавших ребер, струился по треснувшему черепу, больше напоминавшему обомшелый ствол, чем часть живого когда-то существа.
– Ты один? – спросил Бернат. – Нарушил договор? Где беглец?!
– Тихонько, э-э… тихонько. Мне что, нужно было везти его на глазах у всего села?
– А мне-то какое дело? Где он?!
– Тут! Сам посмотри!
Радим отбросил полотняный покров с телеги; между бараньими шкурами лежал худой высокий юноша с бледным лицом. Давно не стриженные волосы падали ему на плечи. На нем была только куртка, кожаные сапоги, штаны. И длинный блестящий нож на простом поясе. Юноша не казался крестьянским сыном, пахнул скорее железом, чем скотом. Молчаливый, нагловатый, темноволосый.
– Как звать? – спросил Бернат. – Можно не настоящее имя, но какое-то для беседы.
– Якса.
– И все?
– И так слишком длинное для вашей глотки, – мрачно произнес парень. – Говорите, отчего не оставляете в покое меня и моего… – он глянул на Радима, – …хозяина.
– Поможешь нам, Якса. В Юновой Чаще бес появился. Никто его не видел, никто не выжил после встречи. Трех свободных в селе убил. Сулимира, Мокшу и Болеста. Моих добрых приятелей, когда шли они к бортям. У меня тоже борти есть, но боюсь к ним ехать. Вместо меня пойдешь ты. Убьешь беса, очистишь чащу. И оставим тебя в покое. Ты выучен по-рыцарски; я это знаю, потому что видел тебя у того старого безумца, у Грота.
– А если не захочу?
– Тогда о тебе могут узнать хунгуры. Не злись на меня, это они, – махнул Бернат рукой в сторону села, – решили на вече. Боятся… тебя.
– Как оно среди селян и случается: самые богатые – всегда самые трусливые. Не так, как у лендийских господ, где сильнейшие встают к бою под хоругвями.
– Хочешь жить?! – крикнул Бернат. – Если откажешь, то те, – он снова махнул на юг, – дадут знать кому нужно. Мне-то все едино, но… Ты когда-то думал, что´ сделают с твоим хозяином за то, что он беглеца скрывал, врага палатина? Разомкнут его конями, а потом приколотят к их проклятому древу. Отрежут голову, чтобы пожила еще в юрте.
Якса оглянулся через плечо на Радима, но увидел лишь, как тот, спешно подгоняя волов, уезжает с поляны. Остались они одни. Он вздохнул.
– На смерть меня посылаете.
– Не будешь голым и безоружным. Пойдем!
Бернат двинулся к своей повозке, а Якса пошел следом.
– Смотри, обрадует ли это тебя?
Раздвинул бараньи и волчьи шкуры. Юноша увидел сперва рукоять с полукруглым, шлифованным навершием, потом – ножны, накрест окрученные ремнями. Меч! О Праотец! Настоящий меч.
Бернат отбрасывал шкуры дальше. Круглый, крытый кожей щит с железным шипом посредине. Старый, гербы полузатерты. Кафтан, усиленный кожаными ремнями. И еще простой, полукруглый сварнийский шлем со стрелкой, защищающей нос; на нем еще остался рисунок красного грифа.
Якса смотрел, и в глазах его Бернат увидел блеск.
– Это стоит того, чтобы рискнуть головой, да? На повозке найдешь еще больше.
Якса поднимал шкуры и полотно, вытягивая оружие, кольчужные капюшоны, мечи и щиты. Все – собранное с четверых, а то и пятерых. На стеганках и сюркоттах – гербы лендичей. И в каждом – чего-то да не хватало. Конь без ноги, гриф без головы, рог, обрубленный наполовину. Юноша замер у одного из кафтанов. Сунул
палец в дырку от удара копьем, окруженную бурыми пятнами давно засохшей крови.
– Ты убил этих людей! – заявил он.
– Давно, – кивнул Бернат. – Я ходил на свиев, подгорян, на города скандингов, на Дреговию.
– Но все доспехи – ландзичей! Вы своих убивали.
– Да какие там «свои»! – прошипел Бернат. – Господа из Старой Гнездицы, слуги короля Лазаря. Мои… мои из леса, из села, капища. Не ты меня, чужак, станешь судить!
– Но это мне за вас гибнуть.
– Делай, как хочешь! Володарь узнает, даст знак в град в Брежаве, кастелян – в ближайший аул. И где спрячешься, дурак? В лесу? Так я и говорю: бес там.
– Ну, например, пойду. И что тогда? Тоже пошлете весть в град?
– Бью себя в грудь, преклоняюсь в пыли! Пусть Гром меня в Навию сбросит. Пусть поразит меня до смерти; пусть душа моя за ветром пойдет. Пусть меня Доли проклянут и в визгуна превратят, в поле воющего, если я туда отправлюсь. Дам тебе покой и остальных заставлю, чтобы даже не вспоминали о тебе.
– Все это слова. И вы уверены, что там – бес? Как погибли те люди?
– Давай сперва к делам, – Бернат подступил к Яксе и принялся одевать его в длинную, набитую клепками стеганку с рыжими пятнами. Поднял ее, набросил на руки, потом протянул сквозь дырки спереди кожаный ремешок, словно слуга, готовящий рыцаря на битву. – Побиты они были, посечены до крови. Нашли мы их тела, ничего больше; ни один из чащи не вернулся.
– Убей их бес, были бы они порваны. Если человек – то увидели бы вы следы железа.
– Никто не смотрел. Волхв Зорян приказал их похоронить и колья в сердца воткнуть. Чтоб не встали, не превратились в упырей. Потому мы их земле и предали.
– Говоришь, только свободные были? Больше никого?
– Говорю же – мои друзья, – Бернат перебросил через голову Яксы пояс с мечом, уложил ремень ему на плечо и прихватил поясом, охватывающим живот. – Я с ними немало добра добыл.
– Сами они ездили или со смердами?
– Сами. И не всегда ездили. Один – на повозке был, двое – пехом.
– Повозку вы нашли?
– Да.
– Значит, убили их не ради грабежа, – Якса поправил полукруглый сварнийский шлем, пощупал меч, осмотрел и взял щит. – Были у них при себе саквы? Пояса? Башмаки?
– Ничего не исчезло.
– Кто-то ходил туда кроме них?
– После того как бес последнего убил, ни один невольник к чаще не приближался.
Якса вынул меч. Взвесил его в руке, осмотрел лезвие.
Вдруг размахнулся и изо всех сил рубанул Берната по голове, за ухом. Свободный крикнул. Склонился. И тогда получил второй раз. И третий.
Упал, пораженный. Перед глазами его сделалось серо, черно, мир вращался с грохотом и писком, в скрипе деревянных колес.
Он почувствовал, что лежит на повозке, но как он туда попал? В голове медленно развиднялось, Бернат понял, что руки связаны впереди, поверх подогнутых ног, а под коленями воткнута внушительная сосновая палица. Лежал он на боку, связанный, повозка ехала, волы медленно шли по лесу.
– Я-а-акса-а-а! – завыл он. – Ты уже мертв! Хунгуры узнают о тебе! Разомкнут тебя конями, на кол посадят!
– Не вой! А не то бес раньше чем нужно придет, – прошептал идущий рядом с волами юноша.
– Куда ты меня везешь?
– В Юнову Чащу. Выманивать злого. Говоришь: убивал только свободных. Так я его и не стану искать. Сам придет, за тобой. Ты же вольный кмет, хозяин наибольшей избы в Туре.
– Ты с ума сошел! Он нас обоих убьет!
– Даю тебе слово, что ты останешься жив. Я не пожертвую твою жизнь бесу. Подождем его вместе. А когда он придет за тобой, то посмотрю, что я сумею с мечом. Уже недалеко. Лежи и молись лесным чарам.
– А ты?
– Я верю лишь в единого бога.
– В Праотца! Я знал! Все знал, ты, лендич проклятый!

4

Юнова Чаща была полна бортей. Те прятались в старых покрученных соснах с обрезанными верхушками и в колодах, свисающих с ветвей дубов, в старых стволах, в корзинах. Вертикальные, редко когда прикрытые дощечкой щели на стволах заставляли вспоминать нечеловеческие лица древних богов. И везде вились рабочие рои маленьких чернявых пчел.
Якса вел волов, все время поглядывая в гущу леса. Ожидал беса, но никто не сказал ему, как бес выглядит. Как рысь? Волк? Медведь, против которого около бортей вешали колоды – самобитные, на веревках, чтобы, оттолкнутые лапой, те возвращались и били зверя, добирающегося до меда, по голове?
Лес был светлым, сосны тут росли на песках. Только местами вставал к небесам гордый ствол дуба, вросшего в землю, словно король деревьев. И, собственно, около одного из них Якса и остановил повозку. Его привлекло это дерево, поскольку на коре его были вырезаны старые, едва заметные знаки. Гербы? Надписи на стволе? Но кто тут знал искусство письма – если давно сожгли здесь сбор, принеся инока в жертву Грому?
Он вернулся к повозке, вытянул и бросил на землю Берната. Свободный застонал, принялся ругаться, но юноша словно бы его и не слышал.
– Будь здесь. Не дергайся, потому что он услышит. Я засяду неподалеку с мечом. Если он появится – защищу тебя, клянусь!
– Да палицу тебе в жопу! Плевал я на твою иночью брехню!
Бернат дергался, пытался плеваться, но Якса подтянул его и упер спиной о сосну. Потом достал меч и принялся обходить окрестности. От дерева к дереву, от куста к кусту, между молодыми соснами, сквозь заросли. Медленно, терпеливо.
Так… А что это, в старом дубе рядом с надписью – дупло? Он только теперь заметил узкую черную щель. Была она когда-то побольше, но кто-то давным-давно воткнул в нее доску, а дерево, разрастаясь и увеличиваясь, поглотило ее и сжало так, что та казалась теперь частью ствола. Якса остановился: размышлял, прикидывая, не след ли от старой борти, и вдруг мир вспыхнул искрами!
Удар!
Пришел тот с высоты, такой сильный, что Яксу сбило с ног. Прямо в шлем: юноша почувствовал, что клинок скользнул потом по правой лопатке, покрытой стеганкой.
Якса упал на ствол дерева, но оттолкнулся, заслонясь щитом, на согнутых ногах провернулся вправо. Подумал было о Бернате, но то, что увидел, заставило его крикнуть. Перед ним стоял воин в простом шлеме, в кольчуге, доходящей до локтей! Лицо его скрывала железная маска, в которой были только отверстия для глаз и дырки для дыхания.
Незнакомец не стал ждать. Рубанул справа простым ударом, наискось, наотмашь, в голову или плечо Яксы, а юноша, не думая, выученным у Грота движением, выставил левое плечо, принял удар на щит. Сам ударил снизу, справа, наискось и слишком легко, ошеломленный: все вокруг звучало тысячью больших и малых колоколов.
Атака юноши была настолько нерешительной, что противник отогнал его пинком левой ноги в кожаном, зашнурованном ремнем сапоге. И добавил сверху, с мрачной силой и яростью. Якса, отступая, резко закрылся щитом и тут же утратил его верхний кусок. Сам тоже рубанул сверху, враг со звоном парировал, отбросил клинок в сторону. Отбивая новый удар, Якса услышал свист воздуха, хрип, доходящий из-за маски.
«Бес? – мелькнуло у него в голове. – Или человек?»
Размышлять времени не было: противник напирал, хрипя, постанывая, как стрыгон. Но красные глаза, что глядели на Яксу, были человеческими.
Они рубились под дубом как на кровавом богурте. Клинок в клинок – удар за удар. Щит на щит. Якса хотел было переждать, перетерпеть – но терял силы; будучи младше, хотя и выше, он не был настолько умел в бою.
Ударил так, что клинок высек искры на железной оковке щита врага. А потом он рискнул. С очередным ударом прыгнул на полшага вперед, пихнул щитом в щит соперника, чтоб выбить того из равновесия. Обошел слева, полушагом, с приготовленным мечом, и…
Сам едва успел парировать удар. А потом получил краем щита противника в лоб так, что звякнула железная стрелка на шлеме. Его отбросило назад, Якса полетел на песок. Враг добавил пинок: одолел его быстро, как щенка; да Якса, несомненно, еще и был щенком.
Юноша пал в пыль, заслонился щитом, но противник отбил тот пинком – рука одеревенела от удара. А потом свалился коленями прямо на живот и грудь Яксы, так что тот захрипел, забился.
В руке у незнакомца блеснул длинный кинжал.
– Дружица! – собрав остаток сил, стонал парень. Хотел ударить, потому что меч все еще оставался в его руке, но с такого расстояния, лежа, ничего бы не сделал. Выпустил оружие, потянулся за ножом, и тогда противник поразил его наотмашь, слева направо – рукоятью и гардой короткого оружия. Смерть несла железистый привкус крови на губах. Якса дернулся, желая сбросить бремя противника, но тот больше не бил. Приставил кинжал к горлу сбитого с ног Яксы, а левой рукой сорвал с его головы шлем, посмотрел вблизи красными глазами, которые, казалось, вот-вот лопнут от пульсирующей в их жилках крови. Хрипел, кашлял и наконец спросил:
– Кто ты, человече?
– Дружица! Якса… – выдавил юноша. – Я ничего не сделал.
– Откуда ты, Якса?
– Из Дружичей.
– Сын Милоша и Венеды?!
Юноша дернулся, но сумел сделать немногое. Противник, хотя был и ниже, сухим и костистым, и в самом деле был силен как бес.
«„Сын Милоша“, сказал он… Он меня не убьет. Оглушит, свяжет и выдаст хунгурам! Возьмет награду. Боже, за что?»
– Лучше убей меня. Иначе мне придется умирать долго. А зачем тебе это? Я не знаю никакого Милоша и Венеды.
– Врешь. У тебя ее глаза. Я знаю тебя. Живи.
Натиск ослабел. Кинжал исчез. Бес вставал неторопливо, осторожно, раскачиваясь во все стороны. Оглянулся и двинулся к повозке. Шел все медленнее, ухватился за часть борта, у оси колеса, и отбросил назад шлем с маской.
Стоял, склоненный, и хрипел, сплевывая кровью на мох.
Якса вскочил на ноги. Сам побитый, поколоченный, чувствовал, как под языком раскачиваются боковые зубы. Кровь стекала с разбитого носа на стеганку.
Медленно поднял меч. Осторожно, не доверяя, полукругом подходил, чтобы рассмотреть противника.
У беса было человеческое лицо. Мужчина с поседевшими волосами. Старше Яксы, но не старик… Однако лицо его было сухим, дыхание хриплым, он кряхтел, давился, дышал так, словно бой вырвал у него легкие.
Сквозь кашель он все же услышал шаги. Махнул рукой, чтобы Якса приблизился.
– Узнаю тебя, хоть ты и вырос… Двенадцать лет назад я бился с хунгурами, защищая тебя.
Якса вздрогнул, потому что воспоминания эти возвращались к нему в снах и после выпивки. Обступали, наваливались – и он тогда кричал, выл, бился во сне и наяву.
– Мы тогда проиграли. Я один только и уцелел, потому что степные псы были так заняты тобой, что не смотрели даже, есть ли кто живой. Возвращаю тебе жизнь. Я – Драго, некогда был на службе у Гиньчи из Бзуры.
– Ты бес. Убил людей из села.
– Откуда у тебя этот щит? Кто тебе его дал?
– Бернат из Туры.
– Он был последним. Ты его привез. Хорошо-о-о!
– Даже не думай к нему прикоснуться!
– Он последний, – прохрипел Драго. – Праотец дал мне немного жизни для мести. Они все – Сулимир, Мокша, Болест и Бернат – убили моих сотоварищей. Моих друзей. Смелых господ и рыцарей. Убили жестоко, когда мы раненными прибыли сюда после боя с хунгурами. Задавили под этим дубом – ради сакв, ради имущества, ради лошадей.
– Не верю!
– У тебя – щит Брана из Грифитов. Держишь меч Килиана, носишь стеганку… Гослава. Поглядим, есть ли у тебя их отвага. Хочешь доказательств? Загляни в дуб… Ну, проруби дыру, говорю тебе! Слышишь! Якса! Все мои соратники погибли в бою за тебя, когда ты был еще ребенком. А потому слушайся теперь меня, словно отца.
И Якса послушался; подошел к дубу, где из щели дышала на него смерть.
– Давай, разруби дерево, загляни внутрь.
Он послушно рубил мечом, всовывал клинок в щель, расширял ее, отрывая куски древесины, пока не устал, не запыхался.
И тогда в дупле сделалось светлее от горячих лучей солнца. Якса увидел тела: уже сгнившие, покрытые лохмотьями, высохшие, словно листья. Сваленные в кучу ребра, черепа, берцовые кости. Увидел истлевший кусок ткани с остатками гордого Грифа, такого же, какой был на его щите. А щит он получил от Берната.
– Меня тоже задавили, – прохрипел Драго. – Но я восстал, для мести, из-за языческой магии этого леса.
Не знаю, Праотец ли дал мне еще немного жизни, или же сам я сделался стрыгоном. Но это – конец, последний час. Хорошо, что Бернат тут.
– Кто вы? У вас есть оружие, мечи, но вы ведь не служите палатину?
Якса почувствовал на плече холодное, дрожащее прикосновение костистых пальцев Драго.
– Мы – Проклятые. Проклятые в ходьбе, езде, работе и сне, в поле и дома, проклятые от головы до самого кончика пальцев на ноге. Проклятые так, что внутренности должны у нас из горла полезть, что подыхать мы станем долго и в болестях. Как я…
– За что?
– За то, что не пошли умирать с Лазарем на Рябое поле. Что не подставили голов своих под хунгурские сабли. Потому нынче мы сами бьемся в лесах, на дорогах, по чащобам. Мы не отдали мечей, как те, прекрасные и гордые, достойные и преисполненные чести. Как Домарат, что ушел к сварнам, как палатин Драгомир, что стал рабом кагана. Пойдем!
Дернул Яксу за плечо и повел его за повозку, туда, где у дерева дрожал перепуганный бледный Бернат. Драго указал на него и покачнулся.
– Конец уже близок, парень. Скажу тебе, что сделаешь, потому что ты – наш! Ты Проклятый! Проклятый с Драго-сухотником, упырем, проклятым купно с Гиньчей из Бзуры, который так и не сумел решиться. Проклятый с твоим отцом, Милошем, который убил кагана. У тебя с герба взяли кусок. Вырвали обломок рыцарского знака со щита. Носи теперь то, что осталось, парень, с гордостью. Это твой знак.
– О чем вы говорите?
Драго шел прямо на Берната. Остановился с поднятым мечом, а свободный крикнул, завыл протяжно и затрясся.
– Уб… ю… его… – Драго откашлялся кровью, та потекла у него изо рта. – Выполню месть. За другов моих. И тогда ты… руби меня в голову, пусть все закончится. Не будет с меня толку в хоругви. Ты возьмешь мою броню, меч и все. Беги вглубь леса, к Виндаве, там найдешь наших у старой смолокурни.
– Что вы такое говорите?! Я должен вас убить?
– Отрубишь мне голову мечом или топором. Чтобы я не восстал и не сделался упырем. Во мне уже просыпается их зов. Когда умру, пойду кусать, грызть ночами. Уже чувствую: кому запущу в душу клыки, тому – суждено сделаться упырем, как мне… Ты готов? Бери меч с повозки.
– Помилуйте! – кричал Бернат. – Я тогда только смотре-е-ел!
– Ну так теперь тоже насмотришься! Давай.
– Помилуйте его! – сказал Якса. – Тем вы жизни не вернете. А этого я поклялся защищать.
Драго не слушал. Поднял меч вертикально, схватил обеими трясущимися руками, ногти превратились уже в когти…
Поднял и…
– Не-е-е-ет!
Якса рубанул мечом. Уверенно, по яремной вене, сбоку! Одним движением клинка снял сморщенную, сухую, с седыми волосами голову – и та покатилась с шумом. Ударил ручей крови, но лишь на миг.
А тело затряслось. Опустило с размаху меч, но не попало по Бернату. Воткнуло клинок между его ногами. Вырвало, воткнуло еще раз и снова. Пошло, оставив вбитый в землю меч, искало руками голову.
А потом остановилось. Замерло. Пало навзничь и больше не поднялось.
Якса склонился над Бернатом, схватил его за плечо, хотел поставить его на ноги…
И вдруг получил кулаком между глаз. Застонал, а свободный дернул его, свалил, освободившись от пут. Юноша увидал его сапог, приближающийся к лицу, отвернулся, но все равно получил солидный пинок в щеку; свернулся от боли.
Сперва подставлял под удары руки, потом перекатился с боку на бок, медленно, пока не заполз под телегу.
И там привстал, терзаемый болью и тошнотой. Вытер кровь, заливавшую глаза.
Он был один. Бернат исчез. Растворился в лесу, между бортями. Ушел вместе с надеждой на спокойную судьбу.
Возвращаться в село Яксе было уже незачем.
Он долго стоял, вытирал кровь, осматривался. Потом у корней дуба выкопал мечом и краем щита неглубокую яму, разгреб землю руками.
Туда отволок тело Драго, положил голову упырю между ногами.
Был вечер, почти ночь, когда он досыпал курганчик. Лес оживал ночными шорохами и голосами.
Якса поднял оружие. Перебросил через плечо пояс с мечом, потянулся за щитом.
Избитый, раненый, уставший. Но он впервые в жизни знал, куда должен пойти.
И пошел, отважно глядя смерти в глаза.

Пепел

Не станешь кланяться богам из камня и дерева. И не станешь своеволить.
Законы Ессы 

1

Шли от заката солнца, облитые багрянцем, будто кровью, прорезая полосы тумана. Везли силу и страх; темные на фоне зарева догорающего дня, сгорбленные, рогатые фигуры верхом на мохнатых лошадках.
В село прибыл целый аул; впереди, рассевшись в деревянном седле, на пестром сильном коньке ехал Тормас Даркан, глава рода, нагулявший телеса на старых трофеях и нынешних стадах овец, на жирных кусках баранины и на конском кумысе. Широкий, в кожаном шишаке, украшенном золотыми бляшками и огромными рогами; короткая борода, подстриженная узким клинышком, колола в панцирь, стягивавший брюхо.
За Тормасом скакали его сыновья – словно хищные птицы за вожаком: то приближаясь, то разъезжаясь. Старший в шишаке с кожаными отворотами, спадающими на плечи, в узорчатом, клепаном кафтане. Младший в деэле, в высоком шлеме, с лицом, выбеленным, словно у призрака. За ними следовали воины с луками на спине, катились повозки с юртами, на двухколесных арбах ехали три жены и наложницы Тормаса, а на мохнатых, то и дело вскидывающих головы лошадках – хоровод слуг и рабов. В хвосте гнали стадо овец, коз и, наконец, табун неспокойных, ржущих лошадок, загоняемых в пределы села взмахами нагаек, свистом и гортанными покрикиваниями.
Хунгуров они ждали втроем: пешими, без оружия, у ворот Дубна. Неуверенный в себе Воян, усатый володарь села, скрестил на груди руки, чтобы скрыть их дрожь. Он должен был первым поприветствовать гостей, прибывающих на зимовье. Бить челом, сыпать под копыта коней родимую землю. За ним стояли входящий уже в возраст мужа сын Вояна, Юношич, и Хамжа – старший волхв в Дубне, мрачный светловолосый мужичина в сермяге, старом плаще и меховой шапке, надвинутой глубоко на глаза.
Село вовсе не стремилось выйти под шлях. Хунгуры пришли на зимовье, как и всякий год; начиналось злое время. Одно лишь лихо ведало, что могло прийти в кудлатые, спрятанные под капюшонами и шишаками башки. Свободные кметы не показывались; прятались по хатам, прижавшись к окнам, глядя из-за неотворенных ставней, сжавшись на порогах. Никто не доверял чужакам в этот осенний вечер. Тормас ехал прямо на Вояна и Хамжу. Неминуемый, будто смерть, равнодушный. При виде его Воян грохнулся на колени, словно тяжелая колода. Склонился в поклоне, стянул шапку. Хамжа встал на колени вторым, и лишь Юношич оставался неподвижен, глядя то на лошадей, то на выбеленные лица сыновей Тормаса. Равнодушные, словно маски, скрывающие чувства; неподвижные, как деревянные идолы древних богов в лесах.
Отец затрясся и помог сыну. Ткнул его кулаком под правое колено, добавил ударом в левое плечо. Помогло. Юношич скорее свалился, чем встал на колени. Было больно. С яростью глянул на Вояна, но тот, хоть и кривил гневно губы, к хунгурам обратил лицо, преисполненное покорности.
– Хвала богам! – крикнул он. – Бью челом вам, жертвую хлеб и сыплю землю под копыта скакунов.
И правда – сперва высыпал из платка несколько горстей рыжей земли, потом ударил челом, тяжело поднялся на ноги.
Тормас подъехал ближе – словно шмат сала, трясущийся на откормленном конике.
– На! – кивнул младшему сыну. Тот подъехал рысью, с полотняной торбой в руках, расшнуровал ее, протянул отцу.
Старший вынул оттуда несколько полосок сушеной баранины, неторопливо подъехал к коленопреклоненным, кивнул, чтоб те приблизились.
– На! Бейте поклоны.
Потом сунул им во рты кусочки мяса. Юношич получил самый большой, едва не подавившись. Холодный, твердый кусок не лез в горло. Он жевал его, словно глотал унижение, было в этом нечто неизмеримо подлое, как пощечина: ощущать, как смердящая рука хунгура впихивает тебе в рот еду.
– Ешьте мою еду! – загремел Тормас. – Пейте мой кумыс. Ступайте по моей земле…
– Мы послушны тебе, о багадыр, – пробормотал Воян.
– Мы прибыли на зимовье. Согласно с законом.
– Все ждет. Поля, пастбища, луга, дома – ваши.
– Выберем!
Тормас равнодушно миновал их и поехал в Дубно, покачивая вынутой из-за пояса нагайкой. За ним двинулись сыновья, слуги и рабы. Сперва ринулись в проходы меж плетнями, ища места, где поставить главную юрту, куда сложить свертки с повозок, какие пастбища назначить для коней и овец.
Юношич выждал, пока все кони развернутся к ним хвостами, и вдруг перестал жевать. Выплюнул твердый кусок баранины, которым накормил его Тормас.
– Ты сдурел?! – выдохнул Воян. – Хамжа, обратись к его рассудку, а то мой пояс уже измочалился об него сильнее моего языка!
– Рука Хамжи ослабла посильнее твоей, – проворчал Юношич. – Зачем ты меня сюда взял, господин мой родитель? Для унижения?
– Чтобы ты знал свое место рядом… с Тормасом. И чтобы он знал… тебя.
– Хунгуры, темножители! Палачи! Наши новые господа… Вы им кланяетесь, словно мы сами рабы.
– Хочешь, чтоб они село сожгли? Выбили скот? Отобрали хаты?
– Значит, теперь… до конца уже? Будем в неволе?
– А кто нас защитит? Лендичи? Глупцы, что пошли на хунгуров с мечом, гниют теперь на Рябом поле. А те, кто был поумнее, точно так же бьют челом, как и мы. Вместе с палатином. Сила – это закон, сын. И только глупец встает один против потока.
Ответ вертелся у Юношича на кончике языка, но он не произнес ни слова.
– Они заняли подворье Ешки! – произнес Хамжа. – Пойдемте!
Они шли, почти бежали по следам хунгуров. Юношич увидел, как чужаки открывают двери хаты, как выбрасывают наружу кадки, столы, кувшины и черпаки, а крупные фигуры в шкурах разбегаются по подворью. Услышал крик домашних и старого Ешки, увидел, как двое воинов выволакивают их за хворостяные заплоты. Он сжал кулаки, и тогда кто-то ухватил его за плечо.
– Ну, спокойно, не делай глупостей, – сказал отец.
– Ничего нельзя поделать, – добавил Хамжа. – Ничего. А полезешь – погибнешь.
Юношич скорчился; потом почувствовал на себе чей-то взгляд. Осмотрелся, увидел: за кривыми тынами, встававшими вдоль сельской дороги, за загонами и нивами, огороженными лозой, переплетенной между колышками, стоял каурый хунгурский конь. На нем – худощавый всадник в кожаном колпаке с длинными отворотами, опускающимися на спину, в кожухе, с луком у бока.
У всадника было темное лицо, раскосые глаза, выскальзывали из-под колпака длинные, туго заплетенные косички. Хунгурка? Женщина? Юношич поглядывал на нее с удивлением, потому что женщина эта выглядела высокомерно и зловеще, не белила, как прочие, лица. А пока он смотрел, она хлестнула коня нагайкой, послала его рысью к селу, между хат и амбаров.
– Юно, не делай глупостей, – повторил отец.
Сын стряхнул с плеча его руку. Самую большую глупость – а может, проявление мужества – он уже совершил. Нынче утром. На пастбищах. В половине стайи от Дубна.

2

Это было за селом, под лесом, который темно-зеленой полосой поднимался близ Дубно с севера. На старых, заросших пастбищах, где расползались хвощи, где росли дубки и ольха – под выжиг на следующий год, весной. Около линии деревьев, древних дубов, грабов и буков, чьи ветви сплетались в непроницаемый для солнца покров.
Он пришел туда, услышав некий шелест, принялся внимательно осматривать ковер золотых листьев. И увидел чернеющий след: мазок крови. Один, второй, третий. Сжался, но пошел дальше – к яме от упавшего столетнего дуба. Увидел там хунгура. Мертвого, порубленного в кровавые куски.
Тот лежал, холодный и одинокий, в стеганом кафтане, набитом конским волосом, кожаный шлем был разрублен, вдавлен, почти вколочен в искривленную башку, из раны торчали покрытые струпьями кустики черных волос. Глаза были открыты: ничего не видящие уже, блестели бельмами смерти.
Юношич стоял: знал уже, чувствовал, как оно было. Крики сражающихся, хриплое дыхание… Потом – удар! Мощный, нанесенный мечом, слева, наискось – в голову. Пал будто молния, взрезав четырехугольный щит, украшенный рисунками черепов врагов, прорубил башку хунгурского беса, кость, воткнулся в череп, словно клин.
Парень продолжал смотреть. Увидел откинутую в сторону почти отрубленную правую руку, рядом – широкую черную саблю с рукоятью с блестящим золотом эфесом…
Сперва удар щитом в щит! Мечом снизу, слева, прямо в предплечье, что держало хунгурское оружие…
Вопль! Стон, сабля отлетает в листву.
Он осматривал раны на кафтане мертвого, порезы от меча, сильные; как видно, нанесенные не слабым человеком.
Обходил труп, чувствуя страх – но и возбуждение. Мертвый хунгур, убитый степной пес, господин, каган, палач невинных, поджигатель, мужеубийца. Тот, кто приходил в ночи, на кого не было ни кары, ни мести. И все же – вот он лежит, мертвый, с отрубленной десницей.
Тогда кто-то схватил Юношича сзади; сильно, за правую руку; рывок, холодная сталь клинка прикоснулась к горлу, уперлась больно, так, что Юношичу пришлось откидывать голову назад. И вместе с запахом крови и железа донеслись хриплые слова:
– Кто ты? Откуда?
– Юношич из Дубна! – прохрипел он с трудом. – Пустите, я не…
– Холоп? Слуга бесов?
– Сын володаря…
– Как его зовут?
– Воян, старший в селе. Но… вы осторожней. Нынче к нам хунгуры приезжают. На зимовье. Поставят юрты, разложат лагерь.
Он почувствовал, как слабеет напор на горло. Какая-то тяжесть потянула его вниз, а потом вдруг отвалилась, исчезла. Юношич услышал шелест листвы.
Обернулся и увидел мужчину, опирающегося на ствол дуба. Надет на нем был кожаный, оббитый клепками панцирь, со следами ударов, окровавленный. Рыжие волосы были высоко подбриты на висках, как у лендийских рыцарей. Глаза смотрели из-под темно-бурого платка, абы как повязанного на голове. Мужчина не мог устоять, шатался – правая нога его все еще кровоточила, рассеченная сбоку, на штанине.
– Так это вы, господин, того… хунгура? – спросил удивленно Юношич.
– Я, я, – просипел незнакомец. Кинжалом, который он держал в левой руке, провел по коре, попытался спрятать его в ножны на широком поясе. – Перестань так таращиться, сельский болван! Есть вода? Давай! Подыхаю от жажды.
Юношич послушно отвязал ремешок баклаги с квасом, которую носил на поясе. Мужчина жадно схватил ее, откупорил, приставил к губам, пил – жадно, проливая на грудь и руки. Наконец отбросил пустую баклагу и тяжело вздохнул.
– Ступай сюда! – сказал он тоном, не терпящим отказа. – Нужно бы тебя убить, не знаю ведь, не врешь ли. Но если нас найдут здесь, то отошлют к Праотцу вместе. Ты должен мне помочь, дай руку. Сам я не дойду.
– А куда хотите идти?
– В лес. Только бы подальше. К своим. Пойдем, холоп!
– Я, простите уж, свободный, а не холоп!
– Дай мне руку, сельская вошь! – рявкнул рыцарь, сильно ухватил Юношича за ладонь, оперся на нее, почти повис. – Пошли. Пошли.
– Будет непросто. Погодите, тут неподалеку есть старая пастушеская хижина. Зароетесь в сене, отлежитесь, а я приведу помощь.
– Никакой помощи от селян! Предадут!
– Не предадут, никто в Дубне с хунгурами не дружит. Да и кому бы их любить… разве что дураку какому.
Незнакомец, опершись о плечо Юношича, едва шел, хромал, а юноша сгибался под тяжестью дородного мужчины.
– Погоди! Сейчас! Мой меч! Там лежит!
Юношич послушно поднял оружие – узкое, с широкой гардой, с клинком, на котором выбиты были знаки, отмечающие работу скандингского кузнеца. С поясом вокруг ножен. Незнакомец схватил меч, словно сокровище.
– Куда, дурень?! Еще щит.
Тот стоял, опертый о ствол дерева. И нести его пришлось Юношичу, закинув за спину на ремне. Был он тяжелым, в форме сердца, старым и порубленным, а рисунок – таким иссеченным, что едва можно было распознать на нем стоящего на дыбах коня на красном поле. У коня не было головы, что сразу привлекло внимание Юношича.
– Пойдем!
Они двинулись в лес, но далеко не ушли. Раненый стонал, покачивался, дрожал в объятьях Юношича, приволакивал ногу, оставляя длинные следы на подлеске. А потом выпрямился.
– Ох, Праотец, похоже, придется тебе довериться. Веди в свой тайник, и быстрее!
– Слушаюсь, господин!
Они похромали в другую сторону, туда, где лес отступал от заросших пастбищ. Нырнули в море сохлых осенних трав, прорезанное лентами молодого дубняка и ольшаника, тут и там забеленных стволами берез, с которых нынче обильно опадала золотая листва. Впереди замаячила треугольная крыша пастушьей хижины – сколоченной кое-как из досок, укрепленной веревками и ветками. Дверь закрыта была на колышек.
– Заходите, только осторожно! – Юношич отворил дверь, потихоньку перевел незнакомца через порог. Мужчина почти свалился на прошлогоднее сухое сено. Застонал, но не выпустил меч.
– Тут будет вам хорошо. Дождь на голову не капает, никто сюда не ходит.
– Надеюсь, что никто, – сказал мужчина. – Я – Навой из Запранцев, рыцарского стана.
– Странный у вас герб, господин Запранец. Конь без головы? И может, хунгур в это место ударил?
– Я из Проклятых, парень! Ступай сюда!
– Так я ведь никуда и не иду.
– Ты должен мне помочь, парень, да держать язык за зубами. Если хунгуры или люди палатина узнают, что я тут, то сожгут село, а тебя со всей семьей поволокут за конями по полям. Понимаешь?
– Понимаю.
– Значит, ты пойдешь и принесешь мне что-нибудь поесть и попить, но так, чтобы никто не видел! Возьми дратву, собери немного паутины по углам хаты. Понял?
– Понял, господин. Получите все, что пожелаете. Я сейчас, одна нога тут…
– Сперва подойди и – на колени! Понимаешь, о чем я?
– Пони… маю, – произнес несколько напуганный парень.
Навой сунул ему под нос клинок меча, украшенный выбитым на нем рисунком копья. Знаком Ессы.
– Ты язычник? Не отрицай, я знаю, что вы вернулись к старым богам после того, как пришли хунгуры.
– Село вернулось. Мы с отцом… скрываем это!
– Придет время, когда волхвы и стрыгоны вернутся в лесную чащу! Я не верю в волшбу и проклятого Волоста, а потому целуй Знак Копья на мече. И говори: клянусь сердцем и душой, что не выдам этого места…
– Ни слова не скажу, – повторял Юношич, – ни человеку, ни стрыгону, ни холопу, ни бесу, ни хунгуру. А если нарушу эту клятву, то пусть Праотец меня покарает.
В хижине сделалось тихо и темно, как-то страшно, когда Юношич поцеловал Знак.
– Ступай уже. И не забудь о дратве, – проворчал Навой. – Идет жар, худо мне. Поспеши. А, еще одно, – схватил он юношу за рукав. – Возьми мой меч и ступай на другую сторону села, где у леса растет дуб, который вы зовете Правечным. Сунь меч в дупло, это знак для моих, чтобы пришли сюда. Только пусть никто тебя не увидит!
– Клянусь, господин! У меня честь и разум найдутся!
– У селянина чести и на полкварты нету. Ты не из рыцарей. Ступай!
Юношич медленно вышел, согнутый, будто рыцарский меч тянул его к земле. Шел, как сноброд, лугами, болотом, наконец, вдоль свежевспаханных клеткой полей. Закусив губу, с колотящимся сердцем.
Увидел село – и замер. Люди собирались на улочках, меж тынами; над Дубном стоял шум. Все готовились к приходу хунгуров. Прятали остатки богатств, выносили имущество из сараев и кладовых. Или просто глядели на юг, прямо в поля над речкой.
«И как я туда пройду? – задумался Юношич. – Увидят меня. Нельзя носить меч».
Подумал немного и повернул вспять. Нашел загон отца, луг, на котором темнели большие копны сена, приготовленного на зиму. Стоял и думал, сердце его сильно стучало.
Проклятые… Проклятые. В этом имени слышались крики убиваемых, запах крови, рев пожара.
Он смотрел на меч и не мог избавиться от странной мысли. «Вложу его в дупло – и они придут», – мелькало у него в голове. Но – кто? Зачем? И не хуже ли они хунгуров? Такое оружие, – он осмотрел клинок. Такое красивое, рыцарское…
Подумал и сунул меч в наибольший из стогов сена.
Теперь – за калачом. За дратвой, вербовой корой, за рогом, чтобы выпустить дурную кровь.
Он бежал. Все быстрее, задыхаясь.
Вернулся в хижину к вечеру. Перевязал Навоя. Ни слова ни сказал о том, что меч спрятал в стогу.

3

– Как думаешь, позволит отец нам взять лендийку в юрту?
Югун и Джочи возвращались с лугов и предлесья над рекой. Везли пустые колчаны и целые вязанки птиц – дроф, цесарок, тетеревов, цапель на перья, – подвешенных у деревянных хунгурских седел.
– У тебя ведь есть уши, и ты слышал, что он запретил нам приближаться к их женам, – ответил младший, Джочи. – Или тебе мало невольниц из аула?
– Субаши и Монге тоже стоят на зимовье, как и мы. Берут их женщин, если захотят. Каждую ночь – другую. А мы что?
– Отец запретил. Сказал: будет с селянами ссора.
– Говорил, говорил! Ты что думаешь, он долго еще будет править? Держись меня, брат, не пожалеешь. Глянь вокруг, тут все наше! Мы побили лендичей, покорили их, завоевали, они нынче – рабы великого кагана. Жизнь их – не ценнее, чем жизнь червя!
– Отец будет злится за такие слова.
– Злиться, злиться… – Югун выпрямился в седле и осмотрел село. – Я сам возьму! По праву воина!
– Кого?
– А хотя бы и эту, смотри, – хунгур указал на девку в белой камизе, обшитой тесьмой, с косами, обвязанными вокруг головы: девка шла дорогой в ту же сторону, что ехали они.
Югун хлестнул коня нагайкой. Подскочил к ней, объехал и развернулся, перекрыв дорогу. Она даже подпрыгнула, хотела отступить, но почувствовала на спине тяжелое дыхание крупной каурой лошади Джочи. Они кружили вокруг нее, тяжело дыша; Югун улыбался все шире, видя в глазах у девушки страх.
– И что тут за кобылка? – спросил Югун.
– Пустите меня, чего хотите?
– Чья ты? Вояна?
– Любка, дочка Пильчи.
– И где такие пильчата родятся?! – засмеялся Югун. – Садись, – протянул он ей руку. – Поедешь с нами.
– Не могу, оставьте меня, – она хотела пройти мимо его коня, но хунгур умело сдал назад, развернулся на месте, загородив ей путь.
– Будь же вежлива, милая кобылка. Я тебе вреда не сделаю!
– Оставьте меня! Пустите! Я никуда не пойду!
– Что, и в юрту, на пир не пожалуешь? Я – Югун, сын Тормаса, я тут стану править, понимаешь?
– Пропустите! – крикнула она. – Или я всех на ноги подниму!
Югун ударил коня пятками, двинулся прямо на нее, желая схватить за сплетенные косы. Но девушка вывернулась, как ласка. Вдруг припала к земле и мигом проскользнула под брюхом лошади Джочи! Так неожиданно, что тот даже пошевелиться не успел. А потом – бросилась бегом вдоль тына из лозняка.
Югун ожидал такого: хлестнул коня нагайкой и погнал следом. Хотел наехать на нее, просто стоптать; гнал в ярости, губы его с легким пушком под носом поджались, обнажив белые зубы.
Не сумел до нее добраться! Любка вдруг шмыгнула в сторону; схватившись за жерди, перепрыгнула через тын, исчезнув с пути. Покатилась по траве, вскочила и побежала снова – наискось через подворье к ближайшей хате.
– Стой, глупая! – крикнул Джочи.
– Хватай ее! Хватай! – орал Югун, разворачиваясь. – Хей-йя!
Чтобы преодолеть ворота, им пришлось взять разгон, отъехать. Югун погнал коня, заставил прыгнуть…
Конек Джочи затормозил, осадил перед воротами. И все это дало девке время на бегство. Любка добралась до дверей, слыша за спиной топот копыт, ворвалась в темную, задымленную избу и…
Кто-то схватил ее за пояс, стиснул, дернул в сторону и прижал к деревянным бревнам стены.
– Стой! – крикнула она. – Оставь меня! Я не виноватая!
– Тише! – раздался спокойный, низкий голос. – Тише, птичка. Прячься за меня!
Она почти почувствовала, как кто-то отпускает и запирает на деревянный засов дверь. Высокий, мощный мужчина в дырявом кафтане, в ноговицах и кожаных сапогах, с кинжалом у пояса. Загоревшее лицо, широкая, длинная борода и волосы, лезущие из-под шапки. Спокойные, печальные глаза.
Девушка видела его впервые в жизни.
Хунгуры уже напирали. Она слышала, как тот, старший, Югун, соскочил с коня, оказался у двери, сперва пнул ее, потом заколотил кулаком. Она слышала его громкое дыхание, чувствовала злость и… похоть.
– Отворяй, девка! – крикнул Югун. – Отворяй, а не то сожгу хату, поджарю тебя на огне, как нечестивого тууна!
– Успокойся, багадыр Югун. Отдышись, перестань вопить, как вещун на ветру.
– Кто ты? Отворяй!
– Это я, Бранко, ваш слуга.
– Наш раб! Ты что, для себя ее взял?
– Отец запретил вам приближаться к женам. Я выполняю его волю. Не открою.
– Тогда, – орал Югун с другой стороны, – нынче вечером распишу тебе спину моим кнутом. Я тебя в клочья порву, падаль, пес смердячий! Кабан нечестивый!
– Наказание приму покорно… но от руки твоего отца, багадыр. Ступай, убеди его, а пока что оставь этот дом в покое.
Югун шипел от злости. Прижатая к стене Любка слышала, как он обходит хату со всех сторон – видела в щели его блестящие глаза. Еще пару раз он ударил в дверь и успокоился. Вдруг раздался шорох, потом топот ног, наконец – застучали копыта.
– Уехали, – проворчал незнакомец, прижимая глаз к щели в дверях. – Но ты в опасности, пока они в селе. Пойдем, проведу тебя домой.
– Я вам благодарна.
– Пустое, случилось, что случилось.
– Вы не боитесь гнева Югуна?
– Я их раб, но сердце у меня свободное. Пока у них власть старого Тормаса, его сын может разве что ругаться и бить рабов. Потом… что ж, будет горячо. Но до этого еще нужно дожить.
– Я вернусь к отцу задами. Но вы, прошу, помогите мне еще кое в чем, – она заступила дорогу Бранку, просяще заглянула ему в глаза. – Один-единственный раз.
– Как раб, я привык слушаться. Говори.
– Найдите сына володаря. Он живет в хате неподалеку от того места, где встал аул…
– А я уже радовался, что ваше сердце свободно. Как его зовут, этого парня?
– Юношич, молодой, темноволосый. Единственный сын Вояна. Ступайте к нему и передайте кое-что от меня…
Она поднялась на цыпочки и медленно поцеловала Бранко в щеку. Он печально улыбнулся.
– Говори, девушка.
– Скажи ему, прошу, что я буду… буду…

4

– Будет ждать тебя вечером в старой халупе под лесом, на старом луге вашего отца, – повторил незнакомец. – Нынче вечером, едва только солнце опустится к деревьям…
Юношич не стал ждать, пока человек с рыжей бородой передаст ему все послание. Сердце ударило, словно молот. Халупа… Халупа, стучало в его голове, возвращалось, упорно, словно овод. Он не стал слушать дальше, просто развернулся и побежал. Выскочил из отцова дворища, за оградой Микулы повернул влево, на осенние серые луга.
Бежал, мчался. Перескакивал через плетни, несся по свежевспаханному, изрезанному сохой, битому мотыгами полю.
Задыхающийся и потный, потому что осень была жаркой, перепрыгивал он межи, миновал отару овец, двух худых мохнатых коровенок, что паслись на непользованных нивах. Солнце уже закатывалось, круглый красный диск касался деревьев…
Увидел Любку пред самой хижиной. Слыша его хриплое дыхание, она оглянулась; непросто было понять,
заглядывает ли она внутрь, а может, и вернулась, заметив, что кто-то притаился там в сене. Смотрела на него, удивленная, улыбалась, протягивала руки.
Он не пал ей в объятья, хотя встречались они вот уже три месяца. Просто отгородил ее своим телом от хижины.
– Юношич, любимый. Ты летел ко мне на крыльях, как поветрун.
– Ладно! – выдохнул он. – С тобой все в порядке?
– Я встретила в селе хунгуров, но мне помог Бранко, их раб. Пойдем, любимый, в хижину.
– Никуда мы не пойдем! – проворчал он. – Возвращайся в село, я тебя провожу.
– Почему? Что с тобой? Ты какой-то… зачарованный.
Она протянула руки, обняла его, но Юношич не поддался.
– Пойдем, – схватил он ее за руку. – Нынче плохой день. Еще и Халь взойдет.
– Пойдем, куда всегда, – теперь она пыталась взять его за талию, улыбалась, вела к хижине, но Юношич был быстрее – снова заступил ей дорогу.
– Ты вернешься со мной. Не время для любовей. Не тот час.
– Ты спрятал что-то в хибаре, да? Потому ты такой… странный?
– Пойдем в Дубно. Не сердись, я все тебе объясню.
– На меня нынче напали хунгуры. В селе! – крикнула она. – Как и ты, загородили мне дорогу. Не хочешь – так ступай себе! Я сама пойду.
Вдруг развернулась и двинулась в сторону села – быстро, решительно, злая и согбенная. Он догнал ее, хотел схватить за руку, но она вырвалась.
– Любка, не уходи! Не сердись… Я… – Он уже не находил слов, но нельзя же было выдавать тайну.
Ах, если бы он только мог ей признаться, как крался сюда с едой и лекарствами. Рассказать, что приходил все те дни, пока хунгуры стояли в селе…
– Любка, я люблю тебя, погоди!
Она с силой оттолкнула его, побежала. Он снова ее догнал.
– Уходи! – крикнула она. – Оставь меня! Знаю, тебя другая ждет! В той хибаре! Оставь меня! Оставь!
Он замедлил шаг, поскольку почувствовал гнев. Смотрел, как девушка бежит в белой, обшитой по подолу камизе, как изящно, будто лань, движется лугом.
Какое-то время он не знал, что и делать. Снова оглянулся на убежище Навоя, а потом помчался за девушкой.

5

Она неслась, от злости не разбирая дороги. Юношич. Юношич! Он так был ей нужен, она так старалась выбраться из дому, из-под чуткого ока отца. А он…
Она замедлила бег, задыхаясь. Была уже у села, и, сказать честно, сама не знала, зачем пошла полями вокруг Дубна – там, где светлыми пятнами серели уже два дня как расставленные юрты хунгуров. Смотрела на них, почти не думая о пришлецах, все еще злясь на парня. На дороге стоял старый, плетенный из веток хлев, куда во время морозов загоняли животинку. Кривой, кособокий. Она встала рядом, глядя на погруженный в сумерки лагерь, на дымы от костров, что лениво
ползли над землей. Ей сделалось холодно, а гордость и злость начали потихоньку отступать.
И тогда она услышала хруст сухих стеблей за спиной. Улыбнулась легонько; знала, что он придет. Медленно начала поворачиваться, и вдруг кто-то схватил ее за руки, выкрутил…
– Юно… Не так сильно!
Но это был не Юношич! Она почувствовала вонь шкур и жира, лошади и грязи. И увидела перед собой перекошенное, злое лицо Югуна!
– Кто у нас тут! – процедил он и толкнул ее к стене, прижал так, что она вскрикнула. – Надо же, сама ко мне пришла, моя красавица! Вот же мне повезло!
– Югун, отпусти меня! – Она билась в его хватке, пыталась вырваться. – Не обижай меня! За что…
Он отпустил ее, но тут же перехватил за талию левой рукой. А правой потянулся к груди, схватил, придержал, ощупал болезненно.
– Ты моя! – Она чувствовала его горячее дыхание. – По праву крови и собственности. Ну, не убегай, ничего с тобой не случится!
Ей почти удалось вырваться. Задергалась, в приливе отчаянья принялась бить его кулаками по лицу и плечам. Он только смеялся. Наконец схватил ее правой рукой за глотку, левой ударил по щеке.
Она пискнула, голова ее мотнулась так, что из глаз посыпались искры. У невысокого коренастого хунгура была медвежья сила.
И тогда грянул гром. Кто-то вдруг возник за спиной у Югуна, дернул его за плечо.
– Оставь ее! Ну, кому сказано!
Он ударил хунгура по голове кулаком, добавил раз, другой, потом пнул, так что Югун согнулся пополам, отступил, но не упал.
Юношич! Злой, он напирал, бил, лупил, несколько беспорядочно, как в сельской драке, а противник только сжимался, словно побитая собака, защищая голову в колпаке согнутой в локте рукой.
И вдруг ответил. Рванул с места, будто кабан. Ударил кулаком в живот Юношичу. Парень полетел назад, упал, вскочил, и тогда Югун начал бить сам. Короткими, быстрыми взмахами рук. Сперва в челюсть, так что голову молодого развернуло набок, потом в подбородок и в глаз. Лупил с такой яростью, что Юношич начал всхлипывать.
Когда тот упал, хунгур прыгнул на него обеими ногами в кожаных сапогах на плоской подошве, принялся пинать, раз за разом, хрипеть, будто бы давился безумием и гневом.
Любка кричала. Орала так, что, пожалуй, слышно ее было не только в селе, но и в ближайшем око´ле. Хотела броситься на помощь Юношичу – не могла, страх сковывал ее чувства.
На крик к ним быстро приблизилась группа огней, каждый из которых оказался факелом. Из лагеря набежали хунгуры и их рабы. Со стороны села – свободные и пахари, потом смерды с дрекольем, оглоблями и цепами. Бранко и двое хунгуров сразу оттянули Югуна от Юношича; Микула и еще один кмет склонились над юношей, принялись его трясти, кто-то принес воды в ведерке.
И все спрашивали, кричали, вопили – из уст в уста передавались одни лишь вопросы: кто начал? Из-за чего все?
– Проклятых на них… Только Проклятых! – бормотал кто-то рядом с Юношичем. – Начинается.
– Молчи! А не то сожгут нас!
И тогда круг людей и хунгуров расступился; вышел, сопя, тяжело ступая, Тормас и второй его сын, Джочи. Багадыр прищурил раскосые буркалы, глядя то на сына, то на избитого Юношича. Сперва ткнул свернутой нагайкой в одного, потом во второго.
– Кто начал?
– Ваш сын! – крикнула в тишине Любка. – Бросился на меня. И Юно его тогда схватил.
– Стой лучше тихо! – рявкнул Хамжа. – Пусть они сами дело представят!
– Югун, это правда? – спросил Тормас.
Его сын трясся, придерживаемый Бранко и двумя мрачными пастухами в кафтанах. Юношич застонал залитым кровью ртом – показал на него, но не было сил, чтобы промолвить хотя бы слово.
– Он правду говорит! – произнес сильный голос из-за спины багадыра. Все повернули головы и увидали высокую худощавую фигуру, скрытую в темноте.
Тормас выхватил факел у ближайшего хунгура, подошел ближе, осветил человека в меховом, с отворотами на спине и плечах колпаке, из-под которого выглядывали длинные черные косы.
– Отчего ты отзываешься без спросу, Коорта?!
– Я все видела своими глазами. Югун бросился на эту женку. И на этого парня…
– Да что ты там видела, возвращайся в юрту.
Тормас отвернулся снова к сыну. Подошел ближе, кинул факел в траву – тот приугас.
– Югун, говори, как было.
– Ты слушаешь псов, рабов и женщин, отец, а потому слово хунгура, наверное, немногое для тебя значит.
– Говори правду, клянусь Таальтосом! Древом Жизни клянусь, что задавлю тебя собственными руками!
– Я взял, что мое!
– Держите его!
Бранко и хунгуры знали, о чем речь, потому что обернулись к Югуну, схватили его за руки, подняли, развернув юношу спиной к багадыру.
Тормас тряхнул узловатой нагайкой. Крутанул вокруг головы и быстро махнул.
Ударил с едва слышным свистом, с силой такой, что, хотя целился в Югуна, чуть не опрокинул держащих его людей. Хунгур захрипел, закусил до крови губы, но не обронил ни единого упрека, не промолвил ни слова.
– Я говорил тебе оставить лендийских женок в покое! – загремел Тормас. – Ну, хватит, будет! Возвращайся в юрту. И не показывайся мне на глаза. А вы все – прочь! Прочь! – замахнулся нагайкой
Дважды повторять не пришлось. Хунгуры отпустили Югуна и просто разошлись. Бранко и Хамжа подняли с земли бледного Юношича. Парень был в сознании; боль рвала его тело, выкручивала члены. Он вытянул руку в сторону, где примерещилось ему лицо Любки, хотел что-то произнести, но только стон сорвался с его губ.
– Все из-за тебя, – сказала она шепотом, и тот, казалось, донесся до его ушей. А потом она исчезла в толпе свободных и слуг. Юношич опрокинулся в ночь.

6

Когда, наконец, парень собрался с силами настолько, чтобы поднять голову, оказалось, что лежит он в хате отца, на мягкой постели, укрытый бараньими шкурами. Было пусто и тихо, потрескивали поленья и прутья орешника, тлея на камнях и давая густой серый дым, поднимавшийся к стрехе.
Рядом сидел какой-то человек. Юношич узнавал его медленно, по мере того, как возвращались зрение и силы. Рыжая широкая борода, истрепанный в лохмотья кафтан. И печальный взгляд, обращенный на него, Юношича.
– Будешь жить! – проворчал человек и подбросил в огонь буковых щепок. – Благодари богов за свое счастье; у Югуна твердая рука, я сам когда-то видел, как он убивает раба одним ударом чекана.
– Как я тут…
– Мы принесли тебя вместе с отцом и перевязали. Лежи, не вставай.
– Почему отца тут нету? Что с ним? Пошел бить челом Тормасу?
– Сидел подле тебя день и ночь, держал за руку, молился, – не знаю, старым или новым богам.
– Хунгурам.
– Тормас его вызвал. Наверняка из-за тебя. У тебя душа рогатая, словно у Волоста. Зачем ты вызывал Югуна на бой?
– Он напал на Любку.
– Нужно было звать на помощь. А так – одни шишки из-за тебя набил.
– Хунгуры должны тут только зимовать, а не править. Мы не их рабы.
– Разве ты не понимаешь, Юно, что делая то, что ты сделал, ты ничем не помог? Ничем. Ваш новый бог был слаб, а старые вас покинули, когда вы выбросили их из сердца. Мы все побеждены, они – господа и Старшей, и Младшей Лендии, Дреговии, Монтании, всего Круга Гор и всех земель, которые некогда приносили клятву вашему королю. Встанешь против них – погибнешь или закончишь как он, – ткнул человек пальцем.
В хату вошел человек в сорочке такой рваной и грязной, что та казалась черной. Препоясанный веревкой вместо пояса, в дырявых башмаках, нес он свежую вязанку дров. На голове его была войлочная шапка, а глаза его оставались… пусты. Шел он, как деревянная кукла, как детская игрушка. Не смотрел ни на что, его тут просто не было. Положил поленья у очага, присел на корточки, обняв колени.
– Тебя зовут… – начал Юношич.
– Бранко. Отец просил меня, чтобы я тобой занялся.
– Знаю. Ты раб хунгуров.
– Как и весь мой народ со времен Рябого поля. Мой князь бил челом кагану, поднес ему кобылье молоко.
– А он? Кто это?
– А это Изяслав. Тоже когда-то бунтовал, давно, совсем как ты. Убегал три раза из аула. Потому Тормас сделал из него манкурта.
– Как это?
– Такому бреют голову, надевают шапочку из толстой шерсти и приковывают к колоде, когда солнце стоит в головах. Шапочка сжимается, и что-то происходит с его головой – забывает все, что можно. Как его имя, кто его близкие. Уходит бунт, улетает куда-то, исчезает душа, и не остается ничего, кроме животной, собачьей привязанности. Говоришь ему – он делает. Не говоришь – сидит, не скажет ничего разумного и ничего не знает о мире.
– Несчастный человек. Во имя всех богов, что с ним сотворили?
– Это мой брат. Смотри на него и думай о том, что может случиться и с тобой, если не станешь покорно выполнять их приказы. Хунгуры пришли и уйдут. Мудрый человек переждет их с терпением, как Пустую Ночь, когда восходит Халь и пробуждаются стрыгоны, упыри и сысуны.
– Бранко, сколько я тут лежу?
– Будет два дня. Считая от сегодня.
– Во имя Праотца!
Юношич отбросил шкуры, сорвался с постели – аж застонал, так прострелило в ребрах. Схватился за низкий столик, удержался за лавку, когда вставал.
– Что ты делаешь? Отец приказал лежать.
– Я должен пойти, отнести… – Юношич стал копаться в сундуках, в бочках, в кувшинах.
Взял со стола куски лепешек, бросил в суму, снял с огня глиняный кувшин с юшкой и несколько пирожков, но когда попытался все это упаковать и забросить на спину, застонал.
– Принести богам жертву, за выздоровление. Я обещал, да что ты там понимаешь… – Он посмотрел на Бранко с мольбой. – Помоги мне, прошу, отнести все это за село, только за плетень.
– Слишком сытно для богов-то.
– Их нужно молить о помощи. Ты сам говорил…
Бранко встал, потянулся так, то затрещали кости.
– Володарь будет недоволен.
– Я вознагражу тебя за труды. Получишь горсть денаров.
– Что мне там твои денары. Ладно, ты молодой и глупый. Хорошо бы, если б боги утихомирили твою боль и твой гнев. Давай, я возьму.
– Спасибо тебе.

7

Медленно и осторожно Воян вошел в юрту Тормаса. Склоненный, стараясь не наступить на порог, который был преградой и магической защитой от злых духов. Скорее переполз, чем переступил. И сразу припал к земле, на колени. Склонился, но зыркал исподлобья в поисках хозяина; поглядывал вокруг.
Внутри было дымно. В очаге горел огонь, обильно поддерживаемый сухим навозом. Справа Воян увидел стенку женской половины шатра, где сидели или ходили жены и дочки Тормаса, некоторые пряли, другие что-то вышивали. Одни в высоких круглых чепцах из валяной шерсти, другие в шапках или без них. Впервые он увидел, что головы их на лбу бриты, открывая деформированный, продолговатый череп. По вискам – косички. Он смотрел на их беленые лица и задумывался, что те видели в этой юрте в плохие дни. Какие кровопролития, убийства, преступления, предательства, битье рабынь и рабов, какие любовные оргии, попойки и безумства лицезрели они, когда их господин и владыка пил, ел и назначал наказания.
Женщины не смотрели на него – кружили между лавками, заставленными чарами и котелками, разнося мехи с водой и кумысом. С левой, мужской стороны, уже махал ему сам Тормас – мощный, словно коряга, тот сидел на возвышенье, на подушках и коврах, рядом висели украшенные серебром и золотом уздечки, стояли рядком широкие, деревянные, отделанные клепками седла, висело оружие: простые, чуть изогнутые сабли, мечи, топорики. На столпах торчало несколько голов его врагов. Все – с зашитыми губами.
У Тормаса на голове тоже не было шапки – Воян с удивлением рассмотрел его бесформенную башку, выбритую на маковке по квадрату, с седой челкой, а еще – шрамы, украшавшие кожу; некоторые врезались глубоко, создавая на черепе линии, в которые можно было бы вложить большой палец.
Воян продвигался к багадыру на коленях, со склоненной головой. За ним сопел и шаркал ногами Хамжа.
– Каган сказал, – отозвался Тормас, – что тем, кто воспротивится силой, – рубить голову. Тем, кто будут высокомерны, – разъять грудь. Тем, кто говорит слишком громко, – рвать языки. А непослушных использовать как хворост.
И вдруг рассмеялся, похлопал Вояна по голове, потом показал на место рядом.
– Но это не о тебе, володарь. Все говорили: лендичи не преклоняют колени. Не преклонил колени даже ваш король на Рябом поле. Ты, однако, бьешь челом, ты хороший. Да-а. Я всегда это помню.
– Благодарю за милость, багадыр.
– А что там с сыном? Пришел в себя? Не бойся, я не гневаюсь. Просто попинались, покусались два жеребчика, молодые они, гневные. Но, сам понимаешь, хунгур лучше лендича. Как на Рябом поле; все повторяется. Ничего-ничего, пей и слушай, володарь.
Он кивнул рабыне – а может, наложнице, дочке, пленнице? – чтобы та налила Вояну чашку кумыса. Володарь отпил осторожно; белесая жидкость была кислой на вкус, но и сладковатой одновременно, как старое молоко, прислаженное медовой патокой.
Тормас вдруг хлопнул – а скорее, ударил его раскрытой ладонью в плечо, Воян едва не пролил кобылье молоко, сердце его прыгнуло в глотку при одной мысли о том, что случилось бы, произойди это.
– Ты хороший, – повторил Тормас. – Ты наш человек. Ты нам помогаешь. Палатин тебя похвалит! Я позабочусь, чтоб это дошло до его ушей. А если не дойдет, то выпишу ему вашими резами по спине вот этим! – он вскинул большую нагайку. – Я о тебе расскажу самому кагану, я стану ему бить челом, а палатин все сделает, что каган скажет. Видишь, какой я добрый! Что не радуешься?
– Спасибо, багадыр, за твою ласку.
– Поблагодаришь иначе. Тем, что у тебя есть. Дайте нам завтра одного вола от каждой ограды. У наших юрт вьются аджемы. Мы должны умаслить их жертвами.
Воян едва не подавился кумысом. Раскашлялся, и тогда Тормас склонился к нему, сгибая толстое тело, устроившееся на коврах и шкурах, и ударил его кулаком в спину.
– Эт… т-того, – прохрипел Воян, – в законах нету. Мы не должны вам платить, должны позволить зимовать. Да такой дани даже жупаны короля не брали.
– Воян, Воян. Ты осторожней, – заворчал Тормас. – Если выпустишь коня – еще сможешь его поймать. Если обронишь на одно слово больше, чем нужно, – уже его не поймаешь. Ты наш раб, если пожелаю, то возьму твоих дочерей в юрту. Сына твоего отдам рабам на потеху. И что ты нам сделаешь? Хочешь вместо вола отдать нам женок? Мой Югун очень такому обрадуется!
– Эта дань нас уничтожит. Год был тяжелым, во многих дворах одна корова и осталась.
– Хочешь, чтобы мы сами забрали? Сопротивляешься мне, Воян?
– Нет, как бы я посмел, – застонал володарь. – Но о таком все село должно решать. Я соберу село и спрошу.
– Багадыр, багадыр! – промолвил вдруг неразговорчивый Хамжа. Пал на колени перед хунгуром, склонился, ударил челом в макаты. – Мы принесем дань, принесем. Все Дубно сложится. Но и вы окажите нам милость.
– И чего хочешь?
– Снова провести обряды для старых богов. Чтобы вы не мешали нам, как некогда король и Единоверы. Уже нет сбора, нет сада Праотца, а Копье Ессы сломано.
– Если хотите призвать старых, – сказал Тормас раздумчиво, – тогда дайте мне еще одного раба. В жертву для Таальтоса. Ради процветания моего аула. Ведь если будет у нас богатство, то и вам может что-то капнуть. Понимаешь?
– Как это?! – прошипел Воян. – Этого не было…
– Багадыр, дадим, – отрезал Хамжа. – Не может быть иначе.
– Тогда приносите жертвы, сколько пожелаете. Только дайте дань и одного раба.
Воян слушал и не верил. Слова хунгура словно не лезли ему в уши.
– Добрый господин, – запротестовал он. – Как же это? Вы нас разорите, погубите. Мы даже старым богам крови не давали.
– Ты, Воян, говоришь больше, чем нужно. Слышишь, володарь? Черной вороне жрать от трупов назначено, а ты жаждешь от журавлей да гусей откусить!
– Багадыр, я…
– Прочь! Слышали, что я сказал? Вон! – Тормас хлестнул Вояна нагайкой, правда не с размаху. – Вон из юрты, пока я добрый! И – дань волами! Завтра, крайний срок – послезавтра! Ха, поедим говядинки!
Они отступили на карачках, следя, чтобы не наступить на порог. Хамжа молчал, Воян – весь трясся. За стеной юрты он схватил приятеля за рукав, хотел объяснений, но тот вырвал руку и ушел, оставив володаря наедине с его проблемами.

8

От оборога, куда довел его Бранко, Юношич волокся едва живой, согнувшись под тяжестью полотняной сумы с едой и квасом для раненого Навоя. Ребра его пульсировали болью, голова кружилась. На лугах ему то и дело приходилось останавливаться, склоняясь и тяжело дыша. Последние стайи он уже не мог нести припасы, а просто тянул суму следом. Наконец добрался до хибары, но дверь была отворена настежь. Он заглянул внутрь и замер.
Внутри было пусто.
Юношич даже застонал. Столько потерь, столько трудов, а он… ушел. Ушел, хотя был раненым. А может… может, его взяли!
Кто-то схватил его сзади за волосы, задрал голову, парень почувствовал на напряженной шее ядовитое прикосновение острой стали.
– Хоть я и без меча, ты все еще можешь умереть, селянин! – услышал он знакомый голос.
– Это я, Юношич! – застонал он. – Вы меня не узнали?
– Ты предал меня, – прохрипел тот, от кого пахло железом и кровью. – Не было тебя тут два дня.
– У меня для вас еда. Я без сознания лежал. Побили меня… Хунгуры…
Он почувствовал, как слабеет натиск на горле, а пальцы, что держали его за волосы, разжались. Обернулся и заметил согнутого Навоя, который опирался левой рукой о стену хибары. В правой он держал длинный нож. Глаза его были красными и злыми.
– Я из-за вас с Любкой расстался, – сказал Юношич. – Побил меня Югун, хунгурский бес. Я едва дышу с поломанными ребрами, а отец начинает что-то подозревать.
Навой поглядывал то на парня, то на полный мешок. Выбрал второе. Хромая, сделал два шага, со стоном опустился на землю, дернул за ремень. Вынул баклагу с квасом, вырвал затычку, пил долго, обливая шею и грудь чеканного панциря. Наконец отбросил пустую посудину, схватил лепешку, затолкал ее в рот, ел, едва не давясь.
– Ради рыцарской службы и чести ты порой жертвуешь всем, – проворчал воин. – По этому становится ясным, холоп ты или благородный человек. Я думал, ты меня бросил! Скорее ждал селян или хунгуров, чем того, что ты вернешься.
– Ты что, ран у меня на лице не видишь? – спросил Юношич. – Я два дня лежал дома без чувств. А чуть глаза раскрыл – так к тебе и побежал.
– Я хотел уйти, но едва в силах пару шагов сделать, – проворчал рыцарь. – Ты вложил меч, куда я сказал? Не видел оружного люда в околицах? Мои други уже должны бы здесь быть. Прибудут и заберут меня.
– Проклятые?
– Так нас зовут. Помоги мне сесть на пороге, не стану есть, как хунгурский пес.
Юношич помог ему встать, поднес поближе мешок с едой, вынул оттуда пирожков, остальные лепешки, кувшин с медом.
– Что ты о нас слышал?
– Что вы жжете села и хутора. Прячетесь в лесах.
– Значит, ты больший дурень, чем мне казалось, – рыцарь потянулся за кувшином с медом. – Мы последние, кто бьет хунгуров. Бьет, хоть нас становится все меньше, хоть приходится нам скрываться в лесах и горах, хоть заняли они всю Лендию, Дреговию, Монтанию, хоть поклонились им палатины, князья, сильные рыцари. Хоть сожжены, порушены и заброшены сборы, а люд вернулся к старым богам, забыв, что только под опекой у Праотца были у него мир и достаток.
– Почему вас зовут Проклятыми?
– Король Лазарь нас проклял; всех, кто опоздал на Рябое поле защищать единую веру, королевство, честь и славу от хунгуров. Потому-то мы и продолжаем сражаться: за него, за разрушенные замки и сборы, за кровь, пролитую ордами из Больших Угоров. И за собственную честь.
Потянулся себе за спину, вынул из-под старого, сухого сена выщербленный гербовый щит – показал на безголового коня.
– Я видел, как ты на это глядел. Ты прав, у жеребчика должна быть башка. Это – изъян, символ нашего падения, но и нашей чести. Потому что мы – несгибаемы, как хорошее железо. Бьемся, пока не придет конец: хунгурам или нам.
– Говорят, что вы убиваете любого, кто встанет у вас на дороге. Что в лесах поклоняетесь черному тельцу…
– И что, я тебя убил, селянин?! – крикнул Навой. – Мы жжем, убиваем, верно – тех, кто вернулся к язычеству, к старым, истинно проклятым богам. И тех, кто выслуживается перед хунгурами.
«Как мой отец», – пронеслось в мыслях у Юношича.
– Вы сожгли Вертицу и Оболин… Ну, – парень опустил взгляд, – люди так говорят.
– Холопы давали хунгурам дань. Кровью кропили идолов старых богов на погибель Единоверцам. Сказал Есса: кто будет врагом сбора твоего, тому не дашь ты ни меры овса, ни вола, ни барана. Юношич, принеси мой меч.
– Сейчас?
– Если знак не действует, я должен иметь чем защищаться.
– Я ранен. Едва хожу.
– Будь уверен, селянин, я бы и сам пошел, если бы только мог!
– Он никуда не пойдет.
Голос раздался из-за спины юноши. Из сорняков и сухотравья показалось бородатое, мрачное лицо Бранко. Шел тот все медленнее, подмечая все вокруг печальным, уставшим взглядом.
– Так вот какому богу ты приносишь жертву, – сказал он, глянув на Юношича. – Лендийскому рыцарю. Знаешь, чем это грозит?!
– А ты сам ему скажи, пес!
– Хунгуры убьют тебя и всех твоих родных. Выбьют род, сожгут дом, заберут стада, уничтожат богатство, отрубят голову каждому, кто не пройдет под чекой их телеги. Такова кара за помощь бунтовщикам, Проклятым, Вечным – как бы бес их ни звал!
– Если ты сумеешь им донести об этом, дрегович!
– А что ты сделаешь, господин с гербом? Убьешь меня? Не те нынче времена, чтоб лендичам нас взнуздывать.
– И потому-то нынче вы подставляете спины да задницы хунгурам. По выям вашим они на коней садятся!
– Юношич, не будь дураком, каким он тебя считает. Пойдем со мной!
– Никуда ты не пойдешь!
Навой встал и вынул кинжал. Двинулся в сторону Бранко: один неуверенный шаг, второй, третий…
Дрегович стоял неподвижно. Даже руку к поясу не протянул – за собственным коротким ножом.
Навой шел: лютый, злой, неумолимый. И вдруг, после четвертого или пятого шага, остановился и упал. На бок, не на колени; разрубленная в бедре и сшитая дратвой нога его не удержала. Не издал и стона.
– Ты хочешь убить меня, калека? – смеялся над ним Бранко. – Ты силы-то соизмеряй. Станешь лежать тут и скулить, а я… пойду.
– Никуда ты не пойдешь! – крикнул Юношич. Был он безоружен, побит, но двинулся на дреговича с руками, вытянутыми вперед, с загнутыми, словно когти, пальцами.
– Пойду. А ты – пойдешь со мной.
– Убей его, Юно! – застонал Навой. – Я награжу тебя за это или…
– «Убей»? Я два дня сидел над ним и лечил его раны, – сказал Бранко. – И как же ты зарежешь меня, молодой господин лендич, если нет у тебя меча? По-селянскому, как вы привыкли? Колуном в спину?
– Мечи у нас отобрали хунгуры.
– Потому что вы им позволили! Из-за страха!
– Бранко, послушай, я с тобой не пойду! – сказал вдруг Юношич другим уже тоном. – Ты сидел около меня, лечил, вернул меня к жизни. Твой языческий Род проклянет тебя, если снова отберешь у меня жизнь, разорвав ее в клочья, едва сшитую из останков.
Бранко молчал. Наконец вздохнул.
– У меня был такой сын, как ты, Юно. Точно такой же глупый. Ладно, даю тебе два дня. Два дня, чтобы ты вывел этого Проклятого в лес. Он должен исчезнуть. Иначе я ударю челом перед Тормасом и… сам знаешь, что случится. Клянусь тебе Стрибогом, что две ночи я как-то да потерплю, прося богов о милости. Два дня, не больше.
Ушел он медленно и тихо, оставив их, раненых и обескровленных.

9

– Не дам! Старыми богами клянусь, Ессой! Не дам дани! Не получите этой коровы! – орал Плонек. – Она последняя в сарае! Кормилица наша!
Пока он орал, заступая ворота Вояну, Микуле и Хамже, жена и дочь его кричали отчаянно, плача и вырывая волосы; стояли, подперев спинами дверь в сарай и пытаясь, чтоб ни один ворог не сумел подойти ближе.
Плонек не шутил: видя, что толпа напирает, что гридни и рабы перепрыгивают через плетень, ударил володаря палицей по лбу. Воян отбил секачом, держа тот горизонтально, обеими руками. Сразу же провернул его вниз и влево, желая зацепить противника по ноге, а Плонек повернул палицу наискосок, собираясь отбить удар.
Но Воян его перехитрил. Отдернул свое оружие и, пройдя над блоком, в прыжке ткнул вперед и вниз, прямо в пах. Потом снова взмахнул деревяшкой и ударил в живот, а потом и в грудь. Раз за разом, словно руки его превратились в железные рычаги.
Плонек охнул, ноги его подогнулись, он тяжело рухнул в грязь, сложившись в поясе. И тогда на него бросился Микула и его смерд, хватая мужика за руки и выворачивая их за спину.
– Я не виноват, – бормотал Воян. – Вече решило, нужно дать… Не обойдемся сеном! Не злись, Плонек.
Хамжа и его люди уже шли – прямо на женок, собственным телом заслонявших вход в старый, покосившийся сарай со стенами, плетенными из лозняка и веток. А когда первый слуга дернул жену Плонека за руку, хозяин зарычал вдруг, словно медведь: забился в руках державших его рабов Хамжи, потом рванулся с такой силой, что те разлетелись в стороны.
Хамжа получил коленом в живот, вскрикнул. Воян – как раз отвернувшийся – кулаком в затылок, так что его бросило на землю. А Плонек метнулся на остальных, принялся их охаживать по головам и плечам, лупить огромными твердыми кулаками, так что толпа распалась, разбежалась.
Прежде чем успели они собраться назад, раздался топот неподкованных конских копыт. По главной улице Дубна летели как на крыльях хунгуры. Впереди – Югун, рядом Тормас, двое рабов в стеганых кафтанах и в кожаных шлемах, за ними – еще несколько в островерхих колпаках, с луками у седла.
Как буря ворвались они на подворье хаты Плонека, раскидывая и топча людей. Югун потянулся к левому боку, выхватил длинную плетеную нагайку и, махнув рукой, ударил со свистом прямо по кучке людей, окружавших бунташного кмета.
Один короткий удар, свист и щелчок – а все разбежались. Рука Югуна описала круг над головой…
На этот раз нагайка пала прямо на Плонека, рванула его, он ударился о стену, досталось и женкам, вскрикнувшим в один голос; жена схватилась за голову, дочка за руку, на которой мигом расцвела набухающая краснотой полоса.
– Что тут происходит?! – рявкнул Тормас. – Что за шум?
– Собираем дань для вас, багадыр! – ответил Воян. – Езжайте, мы сами разберемся!
– У меня, как и у вас, есть глаза. И я хорошо вижу, что он не хочет ничего давать! – ответил хунгур. – Схватите его и держите! Ну!
Не пришлось повторять дважды. Бранко и остальные хунгуры уже спрыгивали с лошадей, бежали к Плонеку, который вдруг перестал дергаться, потому что пред лицом захватчиков его покинула отвага. Те же схватили его за руки, придержали.
– Отчего ты не хочешь отдавать дань? – спросил Тормас с высокого конского седла. – Может, ты мой враг, когда я протягиваю руку за своим?
– Последняя корова, ваша милость… – стонал Плонек. – Мы не переживем без нее зиму, багадыр…
Тормас прищурил раскосые, злые, заплывшие жиром глазки.
– Если не хочешь давать корову, дашь… дочку.
Плонек вскрикнул, но хунгурские невольники были покрепче кметов и их людей. Пригнули его к земле. Зато раскричалась его жена, бросилась к Сулке, схватила дочку в объятия, словно собираясь ее задушить.
– Моя она! – кричала женщина. – Оставьте ее, бесы, псы, шельмы, козловы дети!
– Югун! – кивнул Тормас сыну. – Она твоя. Делай с ней, что пожелаешь, позволяю.
Не было нужды повторять дважды. Тот спрыгнул с коня, словно дикий кот, в два шага оказался подле женок. Не стал играть в вежливость, одним движением ударил жену Плонека по голове рукоятью нагайки, вырвал из ее рук дочку, схватил за косы, поволок за собой в хату.
И вдруг, в один миг, мир взорвался! Безумный рык Плонека, оборванный ударом хунгурского чекана. Вопль жены, которая кинулась с расставленными руками, как мамуна, на хунгура, целясь прямо в глаза.
– Мама-а-а! – завыла дочка. – О, мамочка моя!
Югуна спас Бранко. В последний момент перехватил бабу за пояс, оттянул, грянул кулаком в голову: раз, другой, третий, пнул, когда она вырвалась, плюясь, повалил и прижал коленом, когда рванула она ногтями его лицо. Дергалась, ползла, не прекращая борьбы, пока не пришел ему на помощь еще один хунгур – с реденькой черной бородкой, в меховой шапке, украшенной рогами.
Сын Тормаса тянул упирающуюся Сулку, отворил пинком дверь в хату, втянул девушку внутрь.
– Не так должно было случиться! – запротестовал Воян. – Возьмите, ради всех бесов, эту корову! Я сам дам…
– Молчи! – прошипел ему в ухо Хамжа. – Пусть сделают это. На пищу, на тризну Волосту! Пусть насытят Долей нашей местью! Жди! Жди и молчи! Началось!
Кто-то схватил володаря за левую руку. Кто-то еще – за правую, почти как Плонека.
Югун захлопнул дверь хаты, они слышали доносящийся оттуда крик, писк и плач Сулки. Потом – грохот переворачиваемой посуды. Плонек уже не кричал. Просто хрипел, побитый, прижатый к земле. Жена его плакала. Толпа замолчала. Кметы переглядывались, ворчали, но хунгуры кружили вокруг них на лошадях как волки. А видя растущее неудовольствие, достали сабли, не нагайки.
Ждали.
Наконец Югун закончил. Дверь хаты отворилась. Увидели они в них серую, согбенную Сулку. С распущенными косами, в порванной сорочке, с пустыми, блестящими глазами. Югун толкнул ее, она едва не упала. Он вышел следом: потный и задыхающийся, торжествующий. Схватил девушку за волосы, потянул к ближайшему хунгуру, показал взглядом. Воин схватил ее за руку, дернул, Югун подсадил девушку, перебросил ее через переднюю луку седла. Сам пошел к своему коню.
– Ну, – просопел Тормас, – вы дождались! Скот согнать к вечеру!
Уезжали они рысью, потом – когда с грохотом и топотом выехали на дорогу – галопом. Следом шли ужас и злые взгляды. И монотонный, далеко разносящийся голос Плонека. Словно проклятие, заклинание, обещание ворожбы и расплаты.
– Волост! Во-о-олост! Слушай! Волост! Во-олост вас проклянет! Выдавит глаза из черепов, выкрутит члены вам, вылупкам Навии, сынам грязной шлюхи… Вы прокляты, прокляты во веки веков, на земле и в бездне, в поле и в лесу. В юрте и в реке. Ебаная вы блевотина черной суки! Конец вам! Горе вам! Горе!
Володарь смотрел и слушал все это с замершим сердцем.

10

– Время идти. Ты знаешь, куда. Ты должен быть с нами, соединенный с землей, водой и лесом, – Хамжа шептал слова, а Воян ловил их во тьме. – Мы все готовы.
– Без меня.
– Веришь в Ессу? В Святое Копье, в Слово, в каменные резы на стенах сбора? В Праотца, который есть где-то там? Вы ничего для него не значите, володарь. Где он был, когда нас залила хунгурская зараза? Какую помощь вымолили нам лекторы, опекуны садов?
– Старые боги будут молчать. Как обычно и как всегда, несмотря на жертвы.
– Ты уже позабыл их язык, володарь? Он в шуме деревьев, в журчанье воды, в гневе молний.
– Всегда отзывается лишь один из них. И ты прекрасно знаешь, кто именно.
– Знаю.
– И говорит он всегда неясно, не как лектор, не как диакон, а словно безумец, бес!
– Только он нам и поможет. Пойдем!
– Я не дам ему ничего.
– Пойдем, потому что люди шепчутся. Выберут по весне другого володаря. Кто не с громадой, тот в Навии.
– Ты знаешь, как меня заставить. Погоди.
Прежде чем они вышли, Воян взял топор на длинной рукояти, сунул его за пояс, как и рог – символ власти старшего в Дубне. Они пошли. Сперва через вечерние, покрытые тьмой и туманом луга, потом по болотцу: под ногами зачавкала вода. Было холодно, лето уходило, и ночью в хатах приходилось уже топить, залезать под бараньи и волчьи шкуры; утренний морозец схватывал лужи и топи тонким, ломким льдом, похожим на стекло; тот крошился под босыми ногами пастухов.
Хамжа вел во тьму, сквозь молодой, едва поднявшийся от земли лесок на старой вырубке, сквозь зарастающие выкорчеванные и выжженные поля. И наконец они добрались до старой халупы, прошли меж гладкими, выстреливающими вверх стволами буков и грабов, вошли в лес, изредка испещренный пятнами желтого, в месте, где с вековых елей осыпались по-осеннему золотые иглы.
Тут, под дубами, что помнили времена, когда Лендией владели стрыгоны и волхвы, на небольшом пригорке, отделенном от остального леса невысокой стеной, стояли деревянные щербатые идолы, словно стволы прогнивших деревьев, вырастающих из-под ковра золотой листвы. Свет факелов и лампадок выхватывал из тьмы их грубые застывшие лица. Воян осмотрелся – стояло тут почти все село. Их с Хамжой приход приветствовали негромким ворчанием. Да-а, ему не стоит высовываться. В конце концов, кому он должен был помогать: хунгурам или своим?
Никто из старых богов ни разу не отвечал ему на этот вопрос.
– Сомкните хоровод, – произнес Хамжа. – И встаньте вокруг костра. Без лучин, без свечей, пусть свет Княжича сюда не заглядывает. Смело, резво!
Кто-то ткнул факелом в приготовленную поленницу, та мигом занялась. Свободные и женки принялись гасить лучины, втыкая их в землю или затаптывая. Среди столпов старых богов вставало кровавое пламя.
И тогда Хамжа подступил к пламени, раскинул руки, взглянул сперва в звездное небо, потом в землю, наконец – на собравшихся.
– Вы, старые боги из камня, выкрошившиеся со временем, – сказал он низким, спокойным голосом. – Те, чьи лица затерты дождями, ветрами и войнами. И вы, молодые боги, выходящие из дуба, из древа, из граба, из бука. Вы, растущие подобно деревьям во славу мира. Примите жертву, откликнитесь на наш зов. Помогите!
Из толпы выступило трое. Воян узнал в одном из них Плонека с почерневшим лицом, рядом – его жену, с головой, украшенной ветками с листьями дуба. Не было только их дочки.
Хозяин вел низкую мохнатую коровенку с надломанным левым рогом. Последнюю, ту самую, которую хотели нынче забрать хунгуры, – предназначил ее для старых богов.
– Сомкните ряды! – говорил Хамжа. – Вокруг жертвы. И начинайте. Да-а-а!
Десять рук опустились на корову, которую держала на привязи жена Плонека. В руке у мужика блеснул длинный нож. Опустился, и, когда голову животинки задрали вверх, Плонек перерезал той горло одним умелым, сильным движением.
Воян почувствовал дрожь. Кровь брызнула в огонь, на раскаленные угли, на мятущееся, рвущееся кверху пламя. Костер выстрелил искрами, ветер понес их в глубь леса, омыл изваяния старых богов.
Корова дергалась и билась. Совместными усилиями едва-едва можно было удержать ее у костра. Она мотала головой, а потом глаза ее, наконец, закатились, помертвели, ее заставили рухнуть на колени. Ковер золотых листьев был теперь красным от крови.
– Боги, идолы, наши родители, владыки Великого Леса! – кричал Хамжа. – Древние властелины Лендии! В какой бы вы ни были стороне мира, взываю к вам! Придите! Помогите, дайте знак!
Кровь была всюду. На листьях и мху, на камнях, означивших круг святого огня. На идолах владык леса. На руках и головах людей. А вскоре и на их лицах, размазываемая по щекам, разбрызгиваемая в воздухе, оседающая на волосах и бородах.
– Отзовитесь! – кричал Хамжа в лес. Но сколько бы он ни надрывал голос, осматривался, кружил в безумном танце живых с марами, почерневшие, выщербленные идолы оставались тихими и мертвыми.
Боги молчали.
Вот-вот должен был распасться круг вокруг жертв. Уже и корова замерла, лежа на боку, поскольку вытекла из нее вся кровь. Ответ не приходил. Не веял ветер, мрачный осенний лес был мертвым.
И тогда пришел шепот. Но не от круга старых богов. Сбоку, из места, где в огромном, переломанном напополам буке светились два зеленоватых огонька.
Шепот шел из пасти кабана, чья шкура была прибита гвоздями к гладкой коре дерева. Высушенная и растянутая, твердая, будто камень, поскольку все прежние годы жгло ее солнце, омывал дождь, сушил ветер.
– Я есмь тот, кто был, – говорил голос. – Я был, когда лесом был весь мир, когда руки моих деревьев охраняли вас от топоров уничтожителей. Чего вы хотите?
– Помощи! – Хамжа шел уже, согбенный, согнутый, к сломанному дереву. – Избавления от хунгуров. Пусть пойдут они прочь или в Навию, владыка леса!
– Крови животного не хватит, – шипел Волост. – Ведь животное – мое дитя, как и вы. Нужна собственная кровь, ваша, окропите ею землю под моими ногами.
– Стой! – прошипел Воян, но Хамжа не колебался ни мгновение. Потянулся к поясу, за широким скандингским ножом, одним махом надрезал себе руку, придержал, а потом плеснул красными каплями на лесное руно под буком. Что-то там шевельнулось, словно мышь двигалась подо мхом и листьями. Или словно ожил еж, спрятавшись под корнями.
– Да-а-альше! – шептал Шепот. – Подлейте семени мести. Я его посеял на ваши молитвы, пусть растет!
– Чего ждете?! – пробормотал Хамжа. – Отдайте от своей жизни.
Плонек был первым – склонился, надрезал руку тем самым ножом, которым приносил в жертву корову, стряхнул дождь кровавых капель на сломанный сухой бук и на землю рядом с ним. А потом подходили по очереди – мужи, жены, девки, отроки.
Воян не стал приносить жертву. Никогда не верил Волосту. Только смотрел из-за спин и плечей остальных на обряд. И затрясся, когда сквозь листья и мох выстрелил вверх и развернулся едва видимый белый колышек, словно растущий гриб, словно корень, протыкающий почву. Но пока что был он словно обещание роста, зачин грядущего дерева и дела. Мести хунгурам. Свободы.
– Поливайте его кровью, следите за ним. Давайте ему жизнь, – шептал Волост. – Ждите и готовьтесь. Он вас избавит. Храните добрые мысли.
Этот шепот, вдруг заглохший, пронзил Вояна дрожью. И володарь вдруг понял, что ему некуда идти. Сбор сожжен, сад Праотца – вырублен. Инока-садовника зарезали хунгуры во время налета. Кого ему просить? Кому молиться? Оставался только лес.
Волост замолчал. Больше уже не говорил. Хамжа торжествовал. Остальные стояли, тяжело дыша.
Свершилось.

11

– Любка, прости, не держи на меня зла!
Светлая голова девушки молча исчезла в окошке дома. Юношич вздохнул. Подбросил на ладони камешек, а потом кинул его, попав в деревянный ставень. Раздался тихий стук, но Любка не показалась.
– Прости, прошу тебя! – чуть ли не застонал он. – Утихомирь свой гнев.
И наконец добавил, совершенно уже в отчаянье:
– Я все тебе объясню. Любка!
Юношич мог стоять так до самого вечера. Она не появлялась. Не знал, в хате ли она или прячется за стеной и слушает с женской мстительностью его пустые крики.
Он сжал кулаки и ушел. Прошел между избами, миновал хворостяной плетень Плонека, еще одно подворье, а потом услышал тихий стук копыт. Небольшой буланый конек обошел его слева. Хунгурский всадник; в деревянном седле сидела девушка, та самая, которую он видел раньше рядом с Югуном и Тормасом. Высокая для степной девицы, в меховом, опадающем отворотами на спину колпаке, из-под которого свисали длинные черные косички. Глаза ее были раскосыми, лицо же – вовсе не беленое, как у дочек и наложниц багадыра, обветренное и обожженное солнцем. Улыбка ее показалась ему злой, а намерения – подлыми. Особенно учитывая, что в руке она сжимала свернутую, со змею толщиной, нагайку из черной кожи.
– Эй! – сказала она. – А ты выкарабкался, парень.
Юношич взглянул вокруг, но ничего не ответил. Синяки и правда уже сошли, шрамы заросли, а ребра, к счастью, сломаны не были. По крайней мере так утверждал овчар из аула, которого Тормас прислал в приступе милосердия и доброты, наверняка за хорошо собранную дань.
– Ничего не скажешь? Жуть, какой ты мрачный.
Он молча кивнул и пошел, отвернувшись, потому что, честно говоря, просто не знал, что сказать.
– Эй, не отворачивайся, когда я с тобой говорю! – пригрозила она. – Я все расскажу отцу и…
Он только ускорил шаг.
– Невольник! – крикнула она. – Стой! Кто ты такой?! Лендич – раб хунгурский!
Юношич остановился и обернулся. Посмотрел на нее – вот она, злая, лихо сидит в седле, вертит в руках кнут.
– Да кричи ты хоть так, чтобы эхо отражалось от Круга Гор, – сказал он, – я все равно не стану тебя слушать. Хочешь – возьми своих братьев, пусть они меня зарубят, растопчут лошадьми, но я все равно не стану бить тебе челом. Я свободный человек.
Она размахнулась кнутом. Медленно и не слишком-то сильно – он ее опередил. Когда кнут падал на него, развертываясь, он протянул руку, позволив нагайке окрутиться вокруг запястья.
И потом – дернул.
Она такого не ожидала. Вылетела из седла; с коротким криком упала в песок и пыль дороги, перекатилась на спину, лежала, не говоря ни слова.
Юношич стоял с колотящимся сердцем. Сам не знал, что с ним происходит, а прежде всего – что делать: убегать или, может, помочь ей? В голове промелькнуло: если с ней что случится, Тормас не простит этого ни ему, ни селу, а особенно – отцу. Он медленно подошел, наклоняясь, испуганный, протянул руку и…
Она вдруг рванулась, вскочила, хватая его за шею, притянула, пока он не свалился на нее боком, почувствовав ее тело под мягким, обшитым мехом кафтаном; твердый, тугой лук врезался ему в правый бок.
Хунгурка притянула его ближе, поцеловала в щеку. Отпустила и… засмеялась! Смеялась все громче, а веселость ее пугала Юношича больше, чем свист нагайки. Он вскочил, вырвался из ее рук.
– Куда?! – крикнула она. – Останься! Юношич!
Не слушая ее, он развернулся и сбежал между плетней Дубна, спотыкаясь о корни и камни, поскольку мчался, словно обезумев, не оглядываясь.

12

– Что ты наделал? Что натворил? – почти кричал володарь на Юношича. – Зачем ты зацепил дочку багадыра? Свалил с коня?
– Не я, она первая, – проворчал Юношич. – Ничего тут не поделаешь, если вы верите псам из степей больше, чем собственному сыну.
– Она жаловалась на тебя Тормасу!
– Да-а? И что говорила? Что я на нее напал? Пусть ищет себе жеребчика из своего табуна.
– Что ты тут придумываешь?
– Это она на меня напала. Проклятая! Унизила, рабом назвала! То, что палатин приказал нам принимать зимой этих шавок, не означает, что они могут приказывать нам, словно господа смердам!
– Молчи! Твой глупый бунт стоил нам двух лучших овец и три гривны железа, чтобы успокоить Тормаса!
– Если ты трус, то предпочтешь бить челом и платить вместо того, чтобы сражаться!
– И с кем мне, дурень, сражаться? С целым аулом? С ордой? С каганом? Одному, потому что эти глупые кметы уже позабыли, с какого конца нужно держать копье?!
– Если бы ты только попытался. Один-единственный раз! Ты сам когда-то говорил: мы лендичи из Старшей Лендии. Мы не преклоняем коленей!
– Выплюни эти слова, или я откажусь от тебя как от сына! – крикнул Воян. – Посмотри-ка сюда, молокосос! Посмотри на мою гордость и честь!
Одним движением он сбросил со спины плащ, так резко, что сломалась и полетела в грязь и навоз застежка. Дернул обшитый тесьмой край рубахи, задрал ее. И вдруг открыл на теле то, чего сын его никогда не видел, что отец тщательно прятал от мира. Белесый шрам, пересекающий бок чуть повыше бедра.
– Я тоже был на Рябом поле, – прохрипел он. – Вместе с другими, мелкий володарь в свите лендийского рыцаря. Не посвященный в рыцари оруженосец. И я тоже не преклонял колени. Видел поражение больших господ, жупанов и палатинов. Смерть короля Лазаря, который не желал бить челом перед каганом. И который потерял королевство. Все, что собрали предки: Старшую и Младшую Лендию, Дреговию, Монтанию, Подгорицу. Все, что имел, чем он владел, что было его наследием.
– По крайней мере, он умер как мужчина!
– Иди-ка сюда, мой муж и рыцарь! – в ярости крикнул володарь. Одним движением схватил сына за длинные темные волосы, дернул, потянул за собой, как неверную девицу. Юношич застонал, а старик поволок его под хату, под низко спускающуюся стреху из серой соломы.
– Смотри, что я все это время хранил и каков я трус, – процедил отец, сунул руку в солому, ухватил что-то и вынул длинный, завернутый в льняную тряпку предмет. Развернул, и перед глазами сына предстал… железный продолговатый треугольник, деревянная, обтянутая кожей рукоять, короткая, простая гарда и кусок клинка.
Меч! Праотец! Меч в руке Вояна, трусливого володаря, прислуживающего хунгурам всякий день! Юношич оторопел, поскольку не думал даже, что нечто такое есть у них, спрятанное в стрехе…
– Почему ты его не вынешь?! – крикнул он. – Почему не поубиваешь хунгуров? Ты трус, ты…
Одним движением отец перебросил меч в левую и ударил сына по лицу. Вернее – хотел ударить: Юношич оказался быстрее. Заблокировал удар в воздухе и сам влупил кулаком. Целился в отца, противу законов божьих и человеческих. Сперва в плечо, потом в бок, прямо в старую рану, которую родитель скрывал столько лет от мира.
Володарь пал со стоном на колени. Но не ответил, смотрел только на сына, а в глазах его блестели слезы.
– Юно, что ты… зачем? – пробормотал он.
Юношич молча глядел на него, омертвев. Сердце колотилось, лицо было перекошено. Улыбка искривила губы.
– Баба, баба, женка, а не муж, – процедил он чужие слова. Развернулся и ушел, весь трясясь. «Что я сделал? – спрашивал себя. – Зачем? Эх, зачем же?»
Ответа он искал на лугах за селом, в лесу, по которому кружил без цели и воли.
Позади него, на подворье, Воян развернул до конца льняной сверток, вынул оружие, за которое хунгуры топтали свободных живьем или разрывали лошадьми, а рыцарям отрубали правую руку, которую те святотатственно подняли на великую орду и кагана. Меч был сломан в половине. Выщербленный, бесполезный. Он долго обнимал меч, как величайшее сокровище, прижимал к груди, словно последнюю память о лучшей, более достойной жизни.

13

– Волост требует больше благородной крови, – прошипел, перегнувшись через плетень, Хамжа.
– Он говорил тебе? Когда?
– Когда только хотел. Я слышу его в лесной воде, в шуме деревьев и ветра. Нынче вечером ты пойдешь с нами принести жертву.
– Не хватает крови и баранины? Вашей, холопской?
– Будь так, не пришлось бы мне здесь торчать. Конечно, не хватает. Мы спрашивали, просили, молили. Он хочет только благороднорожденного. Не менее. Он слабеет, увядает, словно некормленый лесной божок.
– Я не стану в этом участвовать.
– Что-то ты, друг мой, выделываешься.
– Волост пожелает от вас ответа. После всего. Запла´тите цену, слишком высокую для ваших вый.
– Собрание решило, чтобы я к вам обратился. Вы должны прийти. Или все, или никто.
– Я не пойду.
– Если не ты, то возьмем сына. Кровь – это кровь.
– Оставьте Юношича в покое! – взорвался володарь. – Не впутывайте парня! Хватит и того уже, что я с вами был.
– Старшие решили, если откажешься, то нынче на огнище мы сзываем село. Выберем себе нового володаря.
– Имеете право. А если я пойду к Тормасу и скажу, что́ вы намерены совершить с его верным слугой?
– Скорее – с невольным. Ты сделался смердом хунгуров, Воян. А ведь я помню, что ты был почти рыцарского сословия.
– Хочешь убедиться, кто сильнее? – Воян подступил к тыну и схватил Хамжу за плащ и сорочку под шеей. – Громада или аул?
И тогда застучали барабаны – боевые набаты кочевников. Сперва тихо, приглушенно, потом голос их выстрелил, вознесся под небеса, вернулся отраженным отзвуком от мрачной стены осеннего леса, теряющего уже золотую листву.
– У тебя и правда будет возможность пожаловаться Тормасу, – оскалил Хамжа в ухмылке порченые зубы. – Они созывают всех. Что-то случилось.
Воян разжал хватку. Набаты продолжали бубнить на погибель жителям.

14

Барабан бил все время, пока жители тянулись к лагерю, собирались на лугу за юртами, под дубом, что воплощал для хунгуров Древо Жизни, соединяющего подземный мир с небом, где властвуют духи. Люди Тормаса, все в седлах, подгоняли селян нагайками, напирали на тех, кто пытался сопротивляться, указывали единственную свободную дорогу.
Барабан замолчал, а потом раздался высокий, визгливый звук трещотки, которой крутило мелкое согбенное создание, едва похожее на человека, скрытого шкурой степного волка; под меховым капюшоном с рогами прятался искривленный безволосый череп – продолговатый, как у большой крысы.
Существо крутило и крутило трещоткой, так что свербела кожа. Поглядывало темными глазами на собравшихся лендичей, которые сбились в серо-белую, бессильную и безоружную толпу. Страх и неуверенность охватили их. Но пришли все – все село собралось вокруг дуба.
Вперед воинов выступил Тормас. Он вышел на середину пустого пространства, после чего показал нечто, что подал ему младший сын.
Юношич тихо застонал. Страх сдавил ему сердце. Хунгур держал длинный узкий меч. Оружие Навоя!
Спаси, Праотец!
– Вот! – крикнул Тормас, заглядывая в лица селян и их невольников. – Мы нашли это за селом! В стогу сена.
Тишина… тихо…
Так тихо, что звенит в ушах.
– Я слишком долго был для вас милостивым и ласковым господином! – загремел толстый хунгур. – Слишком долго я был снисходителен и поил вас кобыльим молоком. Из-за этого вы сделались горделивы и недостойны жалости. Как неразумные волчата вы начали грызть лоно вашей матери. Бесчестить собственное логово. Чье это оружие? Кто спрятал его в стогу? Вам ведь ведомо – и столь же явственно, как и то, что солнце встает на восходе, – что ваш палатин, поддерживаемый волей нашего кагана, запретил ношение мечей всем из вашего народа. Сказал каган: тем лендичам, кто станет совершать насилие, отрубите голову. Тем, кто будет слишком высокомерен – разрубите грудь. Тем, кто слишком громко говорит – отрежьте язык. А тех, кто держит спрятанное оружие, чтоб использовать его против нас, – растопчите лошадьми.
Установилась тишина. Хунгуры кружили на тылах толпы. Луки уже были у них в руках. Стрелы все еще спокойно торчали в сагайдаках.
– Если не найдется виновный, я стану карать вас по очереди. Ваших жен, ваших детей, стариков, а потом и мужей. Выдайте его – и село получит спасение.
Кто-то застонал. С нескольких сторон донесся плач. Чей-то ребенок ревел, плакал жалобно, пока один из рабов не подъехал ближе и не угомонил его, лупя батогом куда попало.
– Вы ничего не говорите! – крикнул Тормас. – А значит, ваша жизнь будет стоить не больше, чем жизнь вши!
– Багадыр! – простонал чей-то голос. Толпа колыхнулась, кто-то крикнул, указал пальцем. Юношич протолкался наперед, ближе ко всей сцене. Должен был видеть! Рассмотреть! Стать свидетелем. Случилось!
Бранко ничком рухнул к ногам хунгура.
– Багадыр! – завопил он. – Я ем твое дерьмо и пью твою слюну. Чувствую на вые твои ноги. Бью тебе челом. Багадыр, не отворачивайся от меня, червя!
– Говори смело!
– Там, – указал Бранко себе за спину, – на старых пастбищах, там, где сходятся они с лесом, там… В хижине. Кто-то там прячется. Я слышал ночью разговоры. О, багадыр, проверь эту хибару, молю! Это его оружие.
– Югун! – захрипел Тормас. – Бери пятерых своих. Ты, раб, побежишь с ними. Поезжайте туда, а кони пусть хоть пеной изойдут! Не останавливайтесь, пока не сдерете шкуру на стопах. Мы подождем. Стойте, лендичи. Кто двинется – почувствует на шее кнут, а в сердце – стрелу.
Поднялся шум и гам, когда хунгуры брали лошадей и поворачивали на запад, лупили со свистом нагайками, гнали по полям за село, прямо на пастбища, где все еще ходили ленивые мохнатые коровы.
Всадники переполошили их свистом кнутов, скотина побежала на север, к лесу, огородами и свежевспаханными полями, разваливая хворостяные тыны и засеки. Кто-то кричал в толпе, какой-то селянин бросился в ту сторону, а за ним, как злая тень, помчалась рогатая фигура на коне.
Свист, нагайка бьет сверху, опрокидывая свободного на землю! Второй посвист, селянину добавляют, прибивая голову к засохшей траве. Третий посвист – брызгает кровь – ремень вьется, словно летящая змея, заставляя вернуться нескольких побежавших было селян!
И больше никто и носа не высовывал из толпы. Свободные селяне только сжимали от злости кулаки.
А вдали застучали барабаны. Раз, второй, третий. Юношич слушал их со страхом. Навой! Как это случилось? Бранко выдал. Должен был ждать еще целый день. А может, уцепился он за эту последнюю мысль, может, сарай пуст?
Барабаны приближались. Грохот копыт, крики хунгуров. Через луг, перескакивая через межи, летели галопом коренастые невысокие кони.
Что-то сжалось в животе у Юношича, переломило его напополам, когда он смотрел на это. Один из хунгуров волок за собой на веревке покрытый грязью человеческий мешок. Задевал им за тыны, корни, кусты и сухие сорняки. Нечто, в чем с трудом можно было увидеть человеческую фигуру, ударялось о камни, шло юзом, оставляя борозду на мокрой земле.
Тяжело дышащие хунгуры Югуна как вихрь ворвались в человеческий круг у дуба. Спрыгнули с коней, двое быстро подскочили к приволоченному мешку. Рывком подняли его на ноги, больше похожего на грязевого идола, чем на человека, в драной, кусками отлетающей стеганке, покрытого кровью, без панциря: хунгуры наверняка содрали тот как трофей. Рыжие волосы были залеплены грязью, нос перебит, но глаза смотрели гордо и высокомерно.
Его бросили к ногам багадыра, прямо в грязь, на обугленные кости и останки жертв, приносимых Древу Жизни. Никто не протягивал к нему руки, но Навой не ждал, пока начнут его пинать или унижать. Раненый перевалился на бок, скорчился, сжался. Но как-то поднялся, покачиваясь, с лицом, облепленным пеплом, и из-за этого еще более враждебным. С руками, связанными перед собой.
Югун кинул рядом с ним щит с белым безголовым конем, вставшим на дыбы. Посмотрел отцу в глаза.
– Это один из Проклятых! – прошипел он. – Вот!
Пнул Навоя с размаху, рыцарь упал, но не на колени. С трудом поднялся снова, Юношич увидел, как он закусывает до крови губу.
И вдруг кто-то схватил парня за плечо. Держал, словно клещами. Он посмотрел, не оборачиваясь, увидел исчерченную шрамами руку отца. Никаких слов. Прикосновение и хватка. Как сталь…
– На колени, раб! – прорычал Тормас. – Бей мне челом!
– Тебе придется сломать мне ноги, хунгурский пес! – холодно ответил Навой. – Только так я тебе поклонюсь. Вот тебе, бью челом!
И вдруг плюнул: далеко, прямо в лицо большому хунгуру, покорителю, захватчику, для которого ставили богатые юрты, кому продавали овец и скот, отдавали прекрасных, словно роса, девушек.
Югун аж зубами щелкнул, свалил рыцаря вторым пинком. Подскочил к нему и принялся с яростью бить и топтать, пока Тормас не остановил его поднятой рукой.
– Хватит. Поднимите его.
Югун и Джочи – вечно, казалось, рассеянный – подхватили рыцаря с земли. Лицо того перечеркивала струйка крови, но глаза все еще жили.
– Горделив ты, лендич. Не знаешь, что тебя ждет.
– Ты никогда не убьешь меня до конца, пес! Давай, зарежь – и я упокоюсь в Короне Гор, в вечном сне рядом с моим королем, и стану ждать вместе с остальными, пока Есса даст знак. И тогда мы сойдем с гор и выбьем ваше племя до последнего человека! И отгоним вас за горы, на Большой Угур, как вы его называете, в степь. И не останется от вас ни следа, проклятые язычники, сыны Волоста и дикой шлюхи.
Тормас поднял свернутую нагайку, хотел приподнять той голову Навоя, но не сумел.
– Твой бог умер. Мы выбили его вместе с иноками и господами. Он погиб в пламени сборов и пустыней. Лучше подумай о смерти, лендич. Скажи, кто в селе тебе помогал, и смерть твоя будет легкой, как падение листка с ветки.
Юношичу сделалось дурно, холодно и тошно. На один миг время остановилось и застыло, юноша ничего не чувствовал, кроме пальцев отца, что судорожно вцеплялись в его плечо. И только эта хватка удерживала его на поверхности, от того, чтобы застонать.
Он увидел устремленный на него взгляд Навоя, его твердые, холодные глаза, в которые смерть заглядывала столько раз, что уже навсегда там отпечаталась. Услышал голос:
– Никто ко мне не приходил. Селяне слишком трусливы и боятся Проклятых больше, чем вы.
– Смерть! – сказал Тормас. – Тебя принесут в жертву. А твоя голова расцветет на Древе Жизни.
– Дай мне меч, пес, и я покажу тебе, как умирает благородный лендич.
И вдруг раздался грохот колотушки, вращаемой на палке. Это пошевелился шаман – повел вправо, влево остроконечной головой, подпрыгнул, принялся притопывать.
– Таальтос! – кричал он. – Отдадим его Таальтосу! Ради прорицания о будущем аула! Вы обещали мне пленника, багадыр!
– Так и будет, – сказал Тормас. – Отдайте его Таальтосу! На дерево!
И вдруг все вокруг – Югун, Джочи, рабы, слуги и родичи – бросились на Навоя. Рыцарь хотел еще защищаться, свалил на землю Бранко, сбросил с себя хунгура в остроконечном колпаке, но пал, придавленный людской кучей. Его поволокли к дереву, кинули спиной на твердый ствол.
Югун первым вскинул руку с кривым кинжалом. Махнул им и воткнул Навою в ладонь, пришпилив ту к дереву. В лесу воздетых рук блеснул еще один клинок. И еще один, и еще!
Навой хрипел, но не кричал, не давал знать, что ему больно, когда прибивали его к дереву. Ножами, кинжалами. Железными острыми гвоздями, заколачиваемыми деревянным молотом.
– Проклятие на ваши головы! – рычал лендич. – Я за вами вернусь! Мои други вам отомстят!
А когда они отступили, шаман крутанул трещоткой.
– И стало так, словно Небо очистилось от туч и показалось солнце! – заговорил он распевно. – Так, словно река очистилась ото льда и показались ее воды. Мы, люди Даркана Тормаса, даем тебе жертву, о великий, недостижимый Таальтос! Чтобы ты помогал нашему роду, чтобы умножал наши стада овец и табуны лошадей. Чтобы сделал плодородными лона наших жен. Чтобы мы, при помощи Земли и Неба, благословенные всесильным Небом, ведомые Матерью-Землею, сделали пустой грудь наших мстительных врагов и вырвали им печень! Тебе мы бьем челом, пред тобой преклоняем колени!
И вдруг он свалился головой на восток, принялся ползать, бить поклоны туда, откуда прибыли орды. Где далекой синей чертой над лесами и борами вставали рваные вершины Круга Гор. Где начиналась степь, угур без конца, увенчанная синим куполом неба.
– Боже! – рыкнул рыцарь. – Прежде чем я умру, еще зазвенит мой меч! Еще сорву свежие лавры себе на могилу!
– Таальтос! – пели хунгуры. – Прибудь за жертвой.
Установилась тишина, в которой только Навой, распятый на дубе, подрагивал и хрипел. Лендичи затряслись, осматриваясь. Что-то висело в воздухе, словно близящаяся гроза. Полумертвый Юношич почувствовал вдруг, что явился сюда некий дух, что, быстрый и ловкий, словно жеребчик, он кружит вокруг собрания. За спинами конных хунгуров, что охраняли людей из села. Полями и загонами, вокруг дуба.
И вдруг это услышали все: стук копыт. Что-то прилетело сзади, пронеслось между юртами. Кони кочевников вдруг принялись рвать узду, стричь ушами, крутить головой в беспокойстве.
Топот копыт усиливался, словно метался вокруг них невидимый конь. Но ничего не было видно. Шаман вскинул голову, прислушиваясь. И вдруг его лицо посерело, будто пепел. Он вскочил, закрутил, словно обезумев, колотушкой.
– Это не Таальтос пришел! – завопил шаман. – Злой Каблис кружит вокруг нас! Близится! Соединимся же в круг, чтобы не впустить его ко святому древу!
– Хватайтесь за руки! – крикнул Тормас. – Держаться вместе, не позвольте…
Впустую. Поскольку они услышали, как топот усилился, ускорился, приблизился. Что-то ударило в толпу, сбивая их с ног, разбрасывая жен и мужей, валя на землю хунгурского воина вместе с конем: воин упал, откатился в сторону, крича от страха. Юношич увидел, как в грязи и пепле, на останках жертв, что лежали вокруг ствола, появляются отпечатки копыт, как приближаются к дереву. Хунгуры орали, бегали по кругу, размахивая руками.
Вдруг дух ускорился, помчался в сторону дуба так, что из-под невидимых копыт полетели комья земли, словно град падая на головы селян. Посреди смятения и криков Юношич не прикрыл глаза; до конца, до последнего момента он смотрел – или, скорее, представлял себе, – как демон Каблис или другой какой бес в хрусте костей под копытами достигает дуба, мчится на распятого, окровавленного Навоя. Врезается в дерево!
Он почти услышал, как зубы чудовища с хрустом, будто железный волчий капкан, сомкнулись, вырывая душу рыцаря из его груди. Как невидимый конь понесся дальше; услышал стук его копыт по дереву, будто злой дух бежал по шершавой коре… под землю.
Громыханье шатнуло землю, встряхнуло корни деревьев, словно Каблис несся туда, где пребывают проклятые, в подземное царство мертвых.
И в тот же миг хунгуры обезумели. Кружили без цели на лошадях, размахивали руками, кричали, падали ничком и били челом злому духу. Хватались за сабли и кривые ножи. И только один человек оставался спокоен среди всего этого замешательства. Навой стоял, приколотый к дубу, бледный, закрыв глаза. Он ушел, а Юношич почувствовал странное облегчение: это наконец-то случилось.
В этот миг селяне могли бы наброситься на хунгуров. Смели бы их, как стадо вепрей, перебили бы палками и жердями, выдернутыми из тынов. Не хватило им воли и силы. Лендичи стояли, немые будто бараны, плененные, лишенные воли. Ни одна рука не протянулась к их захватчикам.
А Югун наконец-то совладал с беспорядком. Но не Тормас, который глядел на все это полубезумным взглядом, а лицо его наливалось краснотой. Его старший сын ударил по лбу ближайшего воина, принялся кричать, лупить остальных по согнутым шеям свернутой нагайкой, пока те не пришли в себя.
– Дурной знак! – завывал шаман. – Дурной знак! О-о-о, Отец-Небо! О-о-о, Матерь-Земля. Каблис пришел! Таальтос нас покинул! Аул погибнет! Мы все умрем, клянусь подземными богами.
– Заткнись, черная гнида! – рявкнул Югун.
Вырвал из рук шамана трещотку и раскрутил ее; раз, второй, третий, обрывая кутерьму неприятным стуком костей.
– Молчать! На колени, псы! – зарычал он. – Таальтос не пришел, потому что в вас малая вера! Вы сделались мягкими, как железо в огне, но я сделаю из вас настоящих воинов!
– Чего ты хочешь? – спросил шаман. – Ты не видел? Не слышал? Дурной знак!
– Мы принесем еще одну жертву, чтобы замолить Таальтоса! Возьмем его снова, выплатив дань крови во второй раз!
– Кому-у еще… дади-им… – хрипел Тормас. Лицо его побурело, он бессильно рвал на груди халат, словно бы ему нужно было больше воздуха.
– Этот несчастный лендийский раб не мог быть один! – крикнул Югун, поворачиваясь к собравшимся. – Он едва стоял на ногах. Кто-то ему помогал! Я уверен, что этот кто-то – среди вас, и вы мне все расскажете! – он взмахнул свисавшей из руки нагайкой.
Выи селян сгибались под его взглядом, колени обмякали, взгляды утыкались в землю.
– Тот, кто выдаст сообщников Проклятого, будет свободен от оброка! А его девки и жена – от услуг! Он еще и с подарками уйдет!
– Никто ему не помогал, багадыр, – неожиданно проговорил Пильча. – Мы все знаем, какая за такое кара, донесли бы.
– Если никто, то будешь ты! Давайте, вытягивайте его, живо!
Четыре хунгура бросились к свободному, схватили его за руки, за шею, за одежду. Возились, тянули его. А вокруг них вдруг сделалось пусто.
Юношич закусил губу. Что он мог сделать один, безоружный? Ничего! Совершенно ничего! Боги так хотели? Что за глупость.
Хунгуры смотрели бесстрастно. Шаман с вытянутым кверху черепом, дочки и жены Тормаса с размалеванными в белый цвет лицами; рожи нелюдей, без выражения, без тени милосердия, словно бы это их совершенно не касалось.
И тогда воздух прошил тонкий крик. Любка! Выскочила из толпы, побежала к отцу, сперва дергала Бранко и хунгура в стеганом кафтане, обшитом кожаной чешуей.
А потом метнулась к Югуну, пала на колени, принялась выть, кричать, бить кулаками в пыль под ногами, складываться в поклонах.
– Я знаю, я все скажу! – крикнула девка. – Это Юно! Юношич! Сын володаря! Я видела, как он к хижине ходил! Носил еду! Скрывал этого проклятого лендича!
Ее злой синий взгляд ударил в парня, как молния. Юношич ощутил холод, почувствовал, как сам он проваливается в яму, словно бы земля расступилась до Навии.
Он даже не успел испугаться. А его уже словно на кол насадили: оглядывались по очереди – Югун, Джочи, жены и шлюхи Тормаса, пустые лица бесов в меховых малахаях с рогами, в шишаках с кожаными клапанами, опадающими на спины. Смотрел уже и Бранко, даже его брат-манкурт смотрел, широко раззявив рот.
И вдруг Юношича отбросила в сторону некая сила. Такая, что парень упал, зарылся в грязь и песок, опрокинув стоявших. Это отец повалил его на землю. А сам выступил из круга.
– Любка врет. Дура она, всегда сына ненавидела. Я укрывал рыцаря. Сам в том признаюсь, беру вину только на себя. Никто из села об этом не знал, слово даю.
Воян шел – мрачный, седой, склоненный, покрытый серым плащом, застегнутым фибулой на плече.
– Ты? Ты, – хрипел, краснея все больше, Тормас. – Я верил… тебе… Одному тебе… Хорошо-о…
– Мой сын ничего не знал. Ну, заканчивайте, сукины дети! – сплюнул Воян. – Конец лицедейству, конец всему.
– На колени, предатель! – пискнул Джочи. – Бей нам челом.
– А ты меня заставь! – прохрипел Воян. – Ну, давайте, дерьмо козлиное! Смердящие степные козлы! Давайте, вставайте против меня!
И Воян двинулся вперед. Прямо на Югуна – выпрямившись, несгибаемо, будто одержал его бес или изменилась его Доля.
Враги уже шли к нему, близились с нагайками, с чеканами, кистенями.
И тогда володарь откинул плащ. Вынул из-под него… меч!
Клинок был сломан.
Достал бы Югуна, когда бы не Бранко. Потому что шаг володаря вдруг перешел в бег; он бросился вперед, миновав хунгуров, чтобы ударить слева, чуть снизу.
И тогда Бранко сшиб его с разбега – плечом, отбросил в сторону, хотя и сам свалился между обугленными костями и черепами. Воян качнулся, но не упал, и в тот же миг враги обсели его, словно псы – согбенные, маленькие, будто карлики, но быстрые и ловкие, прыгающие на согнутых ногах.
Раскачиваясь, Воян встал покрепче, ударил слева – распорол бы противнику живот, будь его меч целым, а так лишь задел слегка, уклонившись от размашистого удара, и ткнул изо всех сил. Сломанным клинком, будто ножом, достал снизу, прямо в защищенное кафтаном тело другого хунгура. Противник вскрикнул, замахнулся саблей, но не попал, скорчился, и тогда володарь отдернул руку и, описав короткую дугу над правым плечом, ударил того с размаху в голову. Сильно, коротко. Сломанный меч прорезал волчий мех колпака, разрубил голову, струя крови выплеснулась на беленый лоб. Похоже, проломил череп, потому что хунгур вдруг обмяк и упал – скорее подобно псу или коту, мягко, не так, как падает срубленный дуб.
Больше Воян не сумел сделать ничего. Достали его саблями. Почувствовал он удар в спину, потом по затылку – залился кровью. Споткнулся, рубанул в руку еще одного хунгура, наконец пал, получив по левой руке топориком, тот прорезал его ватный кафтан, оставил после себя шрам. Потом сабля ударила его в плечо и по макушке. Он не издал ни звука, но меч не выпустил.
– Оте-е-ец! – крикнул Юношич.
И бросился на Югуна.
Шансов у него было немного. Представлял себе, как бьет головой ненавистного хунгура, как валит его, взгромождается на грудь, руками хватает врага за глотку.
Ничего не вышло! Югун принял удар, развернувшись боком. Склоненный, успел достать рукоятью нагайки голову парня. Юношич даже не вскрикнул, мир вдруг взорвался болью, парень пал на колени, чувствуя, как острые кости ранят его ноги, пробивая шерстяные портки. А потом кто-то выкрутил ему руки, сильно, до боли.
– Держите его! – крикнул Югун – Потом посчитаемся!
Кто-то позади Юношича не реагировал на раны. Парень ударил его головой в лицо, отчаянно дергаясь – ничего не добился. Увидел Бранко, потом, краем глаза, кривые, будто когти, пальцы, которыми вцеплялись ему в плечи, и понял, что его держит манкурт. Безвольный и бездушный, словно лесной идол, оживленный магией древних богов.
– Принесите саван крови! – орал Югун. – С благословения Неба и Земли, будем возносить молитву Таальтосу!
Юношич не верил, что все это происходит на самом деле. Был словно во сне: окровавленный, ошеломленный, побитый. Сломленный. И уже – через какую-то минуту – мертвый. Как отец.
Смотрел, как двое хунгуров приносят коврик, вышитый окровавленными черепами, щерящими волчьи
клыки. Другие склоняются над еще живым отцом, связывают ему руки ремнями за спиной, переносят Вояна на развернутый саван, бросают, словно пса, и заворачивают в продолговатый, шевелящийся, дергающийся сверток. Несут его сквозь перепуганную толпу лендичей, бросают на землю перед ними.
– Таальтос! Таальтос! – взгляд Югуна был направлен на восток. – Прости! Дай нам милость Неба и Земли, сойди к нам из замирья! Молю тебя! Прости! Дай нам силу, чтобы наши клинки погрузились в грудь врагов! Тебе даем, тебя слушаем!
Юношич дергался, кричал, выл, видя, как половина хунгуров садится на лошадей, как целый табун летит галопом, топча, один за другим, толстый саван смерти с завернутым внутри отцом. Как первые лохматые коньки скачут, мнут, спотыкаются о тело отца, бьют его копытами и – наконец – давят конвульсивно дергающийся сверток.
Видел, как вся орда разворачивается, как топчет отца во второй раз – топчет то, что уже нельзя было бы назвать человеком. Хунгуры воют, свистят, машут нагайками. А потом – пинают и бьют нагайками по савану, хотя тот уже не шевелится, не дергается. Никак им не угрожает.
Крик, свист дудок, топот копыт вставал под небеса.
– Он принял жертву! – кричал Югун. – Я видел двух белых птиц, что взлетели с дерева. Проклятие разбито! Радуйтесь!
И вдруг, прежде чем хунгур успел заняться Юношичем, Тормас вскрикнул, задергался, опершись на миг о плечо Бранко. А потом – захрипел, разрывая халат на груди, и повалился навзничь. На губах его появилась пена, словно опровергая слова Югуна.
– Багадыр! – крикнул Бранко и замахал руками. – Багадыр! Коня! Сюда все! Ох, несчастье!
– Отец! – орал Джочи. – Отец!
Все кинулись к Тормасу, началась сутолока, вопли, плач. Жены принялись царапать ногтями до крови белые лица, трясти головой, шаман крутил трещотку, словно хотел отогнать приближающуюся смерть.
И тогда кто-то сел рядом с Юношичем. Дал знак манкурту.
– Отпусти его! Или получишь кнута.
Худощавая рука ухватила парня за плечо, указала на окровавленный саван, подтолкнула легонько в ту сторону.
– Бери тело, пока они все заняты! Быстро!
Это была Коорта! Как? Почему? Зачем? Подталкивала его, пока он не оказался рядом с окровавленным ковром; не дала ему тот развернуть – сама ухватилась за один конец, он – за другой, но оттянуть его они не сумели, даже вдвоем.
– Иди сюда! – крикнула она манкурту. – Неси, пес!
И бедный дрегович, чей разум исчез под шапкой из верблюжьей шерсти, перехватил коврик посредине, понес его за ними. Никто им не мешал – лендичи убегали в поля и в село, хунгуры же не оглядывались. А они втроем бежали, задыхаясь под тяжестью, у Юношича все руки были в крови, красная жидкость капала в грязь, кропила их след – как убегающих воров. А когда они, наконец, добрались до хаты и положили ковер на пол, Юношич встал и молча указал им двоим на дверь.
Коорта послушалась. Вышла с опущенной головой, словно кошка, которую гонят тряпкой. Уважила его боль. Потому что, когда дверь за манкуртом захлопнулась, Юношич завыл. Как лютый волк. Выл, когда разворачивал окровавленное тело отца, когда складывал в кучу сломанные, чуть ли не оторванные от тела члены, вталкивал кости в раны.
Что-то острое уткнулось ему в ногу. Сломанный меч отца. Остался в саване.
И сегодня – вкусил крови…

15

Юношич долго не понимал, что делать. Смерть отца придавила его, упала на плечи, как тяжесть, как горб. Он едва сумел уложить тело на постели, на шкурах, которые тотчас же окрасились кровью, едва смыл терпеливо ледяной водой из ведерка запекшуюся уже кровь с бледного лица Вояна, как почувствовал, что руки бессильно опускаются. Он остался один… Наедине с телом того, кто долгие годы оберегал его и защищал. А в конце концов отдал за сына жизнь.
Парень знал, что он должен что-то сделать. Позвать родичей, людей из села, заплатить плакальщицам и волхвам, если уж нет нынче ни сбора, ни лектора. Но не мог, не осталось у него сил – даже чтобы просить о помощи невольников отца, – пришлось бы к ним идти, а становилось все темнее. Только далеко, в лагере хунгуров то и дело начинал бить набат.
Вдруг он услышал шорох – от окна, которое приоткрыл, хотя вечер был холодным. Шорох превратился в шепот, шепот сложился в слова: понятные, явственные, вверчивающиеся в голову.
Голос принадлежал Хамже.
– Мы тебе поможем, – говорил бывший волхв. – Слышишь? Не падай духом.
– Войди, прошу. Отдай почести погибшей душе.
– Это ты выйди к нам, Юно! Мы ждем тебя уже давно. Принеси с нами жертву на огнище в честь отца; пусть Доли поведут его в замирье. Тогда устроим пир и тризну. Не жди! Ступай.
Он кивнул и вышел из хаты. Они ждали его в темноте. Двинулись следом без слов.

16

Худшее, как обычно, случилось, когда Юношич менее всего ждал. Шли они быстро, Хамжа и Плонек почти тянули его мрачным, подернутым испарениями лесом, между дубами, грабами и ольхами, в мокрый и холодный мрак, сверху же осыпалась желтая хвоя. По сторонам слышалось сопение и перешептывания селян.
– Быстрее! Хунгуры увидят. Половина села в лес пошла.
– Они, сукины дети, в юрте старого на собрание сошлись.
– Слышите? Барабаны говорят.
Он же спотыкался на корнях, но всегда, прежде чем парень падал на ковер березовой листвы, находилась рука помощи, придерживала его, порой же его и переносили над поваленными деревьями. Заботились о нем, как об иноке – вопрос только, зачем? Он был настолько важным? Думали, что он заменит им отца, володаря? Что освободит село от хунгуров?
Когда добрались до огнища, где за невысоким пристенком из валунов торчали, будто скалы, выщербленные идолы старых богов, он понял, как сильно ошибался. Что он дурень. Как любой щенок пятнадцати годков.
Схватили его под руки, так что он даже дергаться не мог. Поволокли влево, под огромный сломанный бук, в чьих дуплах могильно светились гнилушки. Большие бледные светляки парили вокруг ствола, будто души проклятых на ветру.
Он даже не бился, пойманный врасплох, увидев шкуру вепря, растянутую на стволе покореженного дерева. И тогда Хамжа схватил его за длинные волосы, задрал вверх голову – так сильно и так внезапно, что Юношич буквально потерял дыхание.
В руке волхва блеснул кривой серп, он быстрым движением надрезал парню шею, на острие блеснула в свете факелов красная кровь.
«Перережут мне глотку! – завыло что-то в голове у Юно. – Конец… Конец».
Хамжа отпустил его волосы. Юношич только судорожно дышал. Чувствовал, что должен давиться, хрипеть, что воздух должен выходить из него, как из проколотого пузыря. Но – ничего такого… Дышал как всегда, только чувствовал сбоку шеи холодную боль рассеченной кожи. Хамжа просто оцарапал его. Пока что.
Волхв склонился, стряхнул кровь с острия на землю, между мхами и камнями. И тогда что-то шевельнулось в подлеске. Юношич затрясся, а между сохлой листвой и гнилыми ошметками коры вдруг высунулся корень: растущий, гладкий кусок ствола, в форме незавершенной, неустойчивой фигурки. Пока что различить можно было только рогатую головенку козла, продолговатую шею и тело, которое все еще было единым целым с подземным коричнево-черным корнем бука, из которого и вырастал лесной бес, поросль Волоста; черная кровь Юношича стекала по нему, переливаясь, словно живая. Всосалась в дерево, а идол на глазах разрастался, увеличивался, делался сильнее – однако не до конца; была в нем почти стопа роста.
– Властелин, что всегда был живым! Дух леса! – приговаривал Хамжа. – Мы снова прячемся под твою защитную сень, принося тебе жертву благородной крови, чтоб твой сын освободил нас от хунгуров. Чтобы стали мы свободными, как тогда, пока не пришли короли и лекторы, монастыри и сборы. Свободные от повинностей, свободные в любви, человечности, днем и ночью!
Сквозь голые ветви деревьев пролетел вдруг шепот: словно скулил кто. Приговор для Юношича.
– Я темный средь вихрей, я – дух лесной! – прошептал некто. – Мой дух прикован цепью к земле, блуждает он в вековечном лесу. Живет во мне глухой плач. Се – храм моей души. Больше… Хочу больше благородной крови. Пусть соединится та с моим сыном, пусть станут они как брат с братом. Пусть вырастет семя вашей ненависти.
– Мы прольем ее всю, господин, – застонал Хамжа. – Давайте его сюда, да держите крепче!
И Юношича притянули ближе. Парень даже охнуть не успел. Голова его кружилась, все неслось в обезумевшем танце; это сон – сон! – хотел он выкрикнуть деревьям и полям. Позвать на помощь… отца. Но тот не протянул бы уже к нему руку спасения. Была она раздавлена копытами хунгурских коней. Окровавлена. Холодна. Мертва.
Хамжа схватил Юношича за волосы. Поднял жертвенный нож и…
Есса хранил парня. Вдруг раздался свист, из тьмы вылетела, словно змея, стрела; укусила, пробила навылет руку волхва, нож выпал на папоротник.
Стрелы свистнули снова – полетели прямо в толпу, быстрые, призрачные, будто сама смерть. Воткнулись в тело Плонеку, зацепили толстого кмета в сермяге. Прошивали собравшихся навылет. И прежде чем кто-то из них успел прийти в себя, подумать о защите, из темноты послышался стук копыт и фырканье. И вырвалась оттуда покрытая мехом хунгурская ярость на мокром от пены, перемазанном грязью коне.
Толпа мгновенно разбежалась. Юношич увидел перед собой горящие глаза, почувствовал руку, хватающую его за предплечье, заметил блеск железа.
– Стремя! Хватайся за стремя! Беги!
Потому он и побежал, вцепившись в коня. Перескакивал через поваленные стволы, спотыкался о корни,
но каждый раз кто-то хватал его за волосы, за руку, помогал. Он бежал, пока доставало сил, потом брел, спотыкаясь, за конем, шел укутанным в туман лесом, молодняком, бором, березовой рощей. А потом свалился без сил на мох, и только дышал тяжело, измазанный кровью.
Она же кружила рядом на пестром коньке. Он услышал голос, который еще несколькими днями ранее казался ему зловещим; высмеивал его тогда и подшучивал над ним. Теперь же голос этот был слабым и почти без дыхания.
– Я должна возвращаться, – выдохнула Коорта. – Увидят, что меня нет, пустят собак с манкуртами. Ты цел? Дышишь?
– Коорта… зачем ты это делаешь?
– Потому что ты глупый, как и все лендичи. Тебе нужно убегать из села. Они принесут тебя богам. Не поколеблются. Но это… неважно. Случится что-то страшное. Отец болен, сердце надорвалось, он уже не будет править. Теперь власть в ауле перейдет к Югуну, а он тебя ненавидит. Сделает тебе что-то похуже твоих людей. Держи!
Вдруг она вытащила что-то из-под плаща и бросила на подлесок рядом с парнем. Вещь эта с легким звоном ударилась о камень. Меч, но не тот, не сломанный. Меч Навоя!
– Защитишься. Убегай, прошу.
Он молчал, не чувствовал сил, чтобы ей отвечать.
– Ты дурень! Глупый, как осел! Как и все они. Мы, хунгуры, живем вместе, не бросаем друг друга в беде и спасаем друг другу жизни. А ты… ты…
– Коорта, – простонал он. – Погоди.
Но она ударила коня нагайкой и сбежала в лес. Прежде чем он собрался с силами, чтобы встать, от нее остались только невидимые во тьме следы копыт и едва ощутимый запах мокрой конской шерсти.
Юношич поднялся, сделал шаг и тогда только споткнулся о длинный узкий рыцарский меч.

17

Когда она уехала в темноту, Юношич сперва не знал, что делать. Блуждал ночным мокрым осенним лесом. Вокруг ключом била жизнь. В логе, в дубняке он спугнул молодняк диких свиней, долго вслушиваясь потом в треск ломаемых веток и в шум, с которым убегала их стайка. Видел серн, оленей. Не слышал воя волков. К счастью.
Обходил село, направляясь в дубраву, о которой говорил Навой. Последний выход, хотя он все еще не решил, как ему поступить. «Вложи меч в дупло, дай знак моим», – звучали у него в ушах слова Навоя.
– Отец, – прошептал он. – Ты умер неотомщенным. Жди меня.
Дуб, который называли Правечным, высился посредине поляны – разрастаясь во все стороны, воздевая суковатые ветви, словно желая раздавить смельчака, который нарушил его покой. Был он разодран посредине длинной щелью дупла, там отсвечивали старые гнилушки. Юно подходил к дереву в замешательстве, все медленнее; вложил меч в дупло, словно сокровище, осторожно и медленно, уперев рукоять в шершавую древесину внутри.
Стоял и ждал. Больше ничего не оставалось.
Тьма начала редеть, ночь уходила, изменялись отзвуки леса и голоса зверей. Теперь между деревьями вился густой молочный туман; далеко на востоке, над Кругом Гор, вставал ранний осенний рассвет; уже через минуту полосы света должны были сойти на поля и леса Старшей Лендии, скрытые во тьме язычества и ночи.
Ничего не происходило. Никто не пришел, никто его не окликнул. Юношич трясся от холода, вымок от росы. Наконец он пожал плечами и пошел в сторону села, минуя вековечные деревья.
И вдруг случилось несколько вещей одновременно. Сперва он почувствовал запах железа и кожи. Потом кто-то схватил его за плащ, втянул за дуб; сильные, грубые руки схватили его за волосы, как хватал Хамжа на огнище, выкрутили руки за спину.
А потом голос: спокойный, но злой, презрительный:
– Навой из Запранцев, кмет? Был ранен, ты его видел?
– Я ему четыре дня носил еду и воду в хибару…
– Где он? Говори!
– Мертв. Убили его хунгуры, зимуют в Дубне, целый аул.
Кто-то с силой тряхнул его, толкнул, парень бы опрокинулся, если бы его не удержали на ногах, а кто-то все еще выкручивал ему руки.
– Перестаньте, – простонал он. – Я на вашей… Кости сломаете!
– Как он погиб? Говори, падаль! – выдохнул ему на ухо злой голос.
– Как муж. Один посреди… степных псов.
– Сколько юрт в ауле?
– Девять. Старшим там Тормас, – простонал Юно. – Он болен, сдыхает со вчера. Если пойдете в село, то застанете его людей врасплох.
– Тормас?! – чуть ли не крикнул какой-то молодой голос. – Я его знаю. Старая история… Ну-у, интересно, братья.
– Веди к лагерю, вошь! – выдохнул кто-то Юношичу в ухо. – Но не с большака, сбоку веди. Если предашь, то обдерем тебе кожу. И не только с тобой так поступим.
Другого выхода у него все равно не было.

18

Проклятых он увидел только у самого аула. Раньше они вели его впереди, а на голову набросили какой-то мешок или капюшон, так что он видел только кусок ближайшего окружения и землю под ногами. Сзади постоянно придерживали его за руки – казалось, что руки эти были костистыми, как у волхва, ногти больно впивались в тело.
А когда в тумане замаячили серо-пурпурные стены юрт, украшенные уродливыми башками хунгурских бесов, Таальтоса и Каблиса, с вышивками в виде черепов и безголовых чудовищ – кто-то сорвал материю с его головы, а Юношич поднял взгляд.
Он увидел мужчин, похожих один на другого как осенние ночи. Худые, костистые фигуры – словно стрыгоны, вставшие с места древней битвы. Ржавые панцири, гнутые, выщербленные доспехи, потрепанные клепаные стеганки. Порубленные, в шрамах щиты с Дружичами, Окшами, Запранцами, Вепрями, Болещами, Бзурами, Шренявами, синими Гончими, Богориями. Подстриженные под горшок головы, некоторые без шлемов, в кольчужных капюшонах, в шишаках, отмеченные рубцами. И одинаковые, как у братьев, выгоревшие, холодные глаза.
Проклятые, призраки, духи, ужас хунгуров и волхвов. Он был у них в руках.
– Парень правду говорил! Отпустите его!
Сказал это высокий, худой, молодой еще мужчина. Постриженные по-лендийски волосы его уже поседели, а на миндалевидном щите нарисована была Дружица – вьющаяся, словно змея, лента на красном поле. Вверху она обрывалась, словно не хватило ей серебристой нити. То же самое и с остальными: Окши были без гвоздей, Бзуры – без наконечников, Подковы – перерубленные. Щербины – знак позора тех, кто припозднился к смерти на Рябом поле, рядом с королем Лазарем.
– Делай, что должен, брат Якса, – сказал другой воин, белобородый и седовласый.
– Делайте и вы, братья!
– Как Якса приказал.
– За честь! За кровь!
– За наш позор!
Юношич почувствовал вдруг, что он свободен, что куда-то делись державшие его руки. Проклятые схватились за мечи и двинулись вперед. Сквозь туман – мрачные, хмурые фигуры.
Шли.
Хунгуры оказались дураками! В эту ночь они даже не выставили стражу.
Проклятые вошли между юрт, шатров: быстро, почти бегом. Самый младший, которого называли Яксой, первым добрался до юрты Тормаса, отбросил в сторону клапан на входе; схватил меч – поставил стопу на святой хунгурский порог, прошел по нему правой ногой, словно бросая вызов всем степным бесам. Внутри кто-то крикнул, завыл, тихое ворчание барабана вдруг оборвалось, когда внутрь ринулись остальные Проклятые.
Юно почувствовал, что бежит; полетел следом за ними почти не раздумывая; не был уверен, хочет ли он все это увидеть, но кто-то подтолкнул его в спину – так что он чуть ли не упал в шатер, споткнувшись о порог. Едва не раздавили его чьи-то ноги в кольчужных сапогах, он почувствовал один пинок, второй; никто его не бил, просто новые и новые вооруженные люди врывались в юрту, не глядя под ноги.
В лагере поднялся рев. Яростный крик отчаянья, страха и боли, словно хунгуры были вовсе не степными волками, бесами, язычниками, а… обычными людьми, свободными из сел, испуганными женами, плачущими детьми. Словно не были они ордой кровавых демонов.
В юрте царила сутолока – вокруг выстеленного коврами лежбища, на котором лежал бледный, облитый потом Тормас, собрались двое его сыновей, жены, наложницы с малыми детьми, рабыни, дальние родственники рода. Все без оружия, в халатах, в кафтанах, кожанках, меховых колпаках, украшенных рогами, некоторые – и без них, открывая выбритые на лбу головы с косичками со вплетенными в них костяными шариками, вырезанными в форме человеческих черепов на висках.
Проклятые пали на них как сама месть. Били мечами, топорами, рубили, крушили, резали, валили на землю, добивали клинками упавших – как молниями.
Все разыгрывалось на глазах у Юно, который видел это и старался, чтобы ничто не ушло от его взгляда. Смотрел, как воины в драных стеганках секут, размахиваясь от уха, кричащих и убегающих жен Тормаса, как приканчивают тех, у кого ноги запутались в коврах, в бараньих и волчьих шкурах, в кусках войлока. Видел, как падают в корчах хунгуры, плюются кровью, неловко заслоняются саблями или ищут в панике оружие на левой, мужской половине.
Был свидетелем того, как Бокка, третья жена большого хунгура, пыталась отползти по разбросанным коврам и подушкам, держась за разрубленный живот и вываливающиеся кишки. Как младший сын Тормаса, воя, хватался за обрубок левой руки, прежде чем лендичи затоптали его и закололи мечами.
Хуже всего был скулеж – потому что даже не плач – отрываемых от матерей детей, которых бросали на пол, топтали, словно ядовитых червей, окованными сталью ногами. И они рыдали, когда лендичи разбивали им головы о горячие камни очагов, добивали рукоятями мечей, били кулаками, бросали на деревянные столпы, подпирающие потолки рядом с дымовыми отверстиями.
Стены были забрызганы кровью, ковры и шкуры на глинобитном полу – усеяны мертвыми или бьющимися в корчах телами. Проклятые собрались теперь вокруг трясущегося Тормаса, стояли, тяжело дыша, залитые кровью вокруг постели, на которой тот лежал, бессильный, будто мешок, укрытый волчьими шкурами, в шапочке собольего меха, равнодушный уже ко всему, что творилось вокруг.
Тот, кого звали Яксой, отбросил на спину кольчужный чепец, склонился, схватил хунгура за украшенное складками жира горло, приподнял трясущуюся, мокрую от пота голову, заглянул в глаза.
– Тормас, – произнес он с печалью. – Что за встреча. Узнаешь меня? Я – сын Милоша, мальчик, которого ты, когда я был ребенком, преследовал по всей Лендии. Тот, которого вы с родственником хотели выдать кагану, чтобы я ребенком закончил жизнь на колу.
– И которого я спас, – простонал Тормас. – Я видел тебя тогда, в ауле, между овцами, и не сказал Булксу.
– Думая, что я никуда не сбегу. Что стану пищей для голодных скальных волков.
– Но ты все еще жив, Дружич.
– Я тоже оставлю тебя. Для тех, кто живут как волки!
Он разжал пальцы, отвернулся равнодушно. Оставил хунгура.
– Делайте, что должно, братья!
Не пришлось повторять дважды. Те вдруг сошлись над Тормасом с трех сторон. Не били, не резали глотку. Воткнули мечи в землю.
Схватили его, подняли с постели. Дергали, волоча за собой. А потом раскачали, раз-два и… Бросили прямо в огонь, в костер из сухого навоза, на горячие, прокопченные камни. Тормас завыл, затрясся. Схватился левой рукой за горло, словно давясь. Правая билась, будто птица, поднялись искры, он пытался опереться, перевалиться на бок.
Прежде чем хунгур нашел силы, чтобы сбежать, выползти из ужасной ловушки, к нему подскочил высокий рыцарь с Окшей на щите, поднял меч, воткнул с размаху ему в спину.
Все сгрудились у огня, поднимали руки, опускали их, втыкая клинки в тело хунгура, чтобы остановить его.
– Таальтос! – ревел Тормас нечеловеческим голосом, трясся, бился в огне. – Отомсти за меня! Матерью-Землей клянусь, Древом…
И замолк, а силы вдруг покинули его, он упал на спину и замер, обожженный, истыканный клинками; в воздухе витал жуткий, сладковатый запах горелого мяса.
И тогда Якса, который даже не смотрел на его муки, вышел из юрты. Но не через дверь. Просто поднял меч, одним ударом распорол шерстяную стену сверху донизу, дернул в сторону левой рукой, шагнул, вытягивая за собой и щит.
Сделал всего два шага, как вдруг из темноты пал на него удар. Такой сильный, словно налетел на него разогнанный конь. Якса упал, зарылся в песок и грязь, кувыркнулся. Меч выпал из его руки, но щит он удержал. Сверху смотрели желтые неприязненные глаза из-под кожаного шлема с откинутыми на спину длинными отворотами.
Югун размахнулся снова и изо всех сил ударил сверху – в остриженную голову Яксы, на которой не было ни кольчужного капюшона, ни шлема. Звон! Это рыцарь заслонился щитом.
Трах!
Широкий кривой клинок выбил щербину на боковой грани щита. Снова пошел вверх, но Якса перекатился – в панцире, прямо под ноги сыну Тормаса.
Югун свалился, перелетел через рыцаря, откатился на три шага, сразу же вскочил, словно упавший было конь.
Но оружия не выпустил.
Пал на лендича, словно пустынный вихрь, рубя сверху, но изменив направление и попытавшись обойти выставленный щит по дуге снизу. Ударил в него своим баклером, украшенным узором из черепов, но лендич уже крепко стоял на ногах. Хунгур засыпал рыцаря градом ударов: слева, справа, в голову, в левое плечо. С каждым ударом на вьющейся Дружице возникал новый шрам: сперва наискось, потом справа вдоль, наконец – поперек.
Якса отступал шаг за шагом. Крикнул своим, но в лагере, среди юрт, все еще продолжался бой. Проклятые сражались со стражей и рабами хунгуров, один из шатров пылал ясным пламенем, а из толпы выпали два перепуганных мчащихся коня, что волокли за собой разваливающийся, дымящийся двуосный воз.
Югун напирал, словно не боялся смерти. Подскочил с поставленной горизонтально саблей, с левым боком, защищенным щитом, – коротко уколол, хлестнул снизу, по ногам.
И тогда Якса споткнулся, свалился назад, заслоняясь щитом. Получил раз и другой, рядом с головой.
Меч! Где его меч?! Выпал из рук!
Меч держал Юношич.
Парень поднял оружие и побежал. Глядел на Югуна, который раз за разом бил по рыцарю, и казалось, что парень ударит – сбоку, неожиданно, что рубанет сзади в хунгурский шишак на голове своего врага.
В последний момент изменил решение. Остановился, стоял, задыхаясь… смотрел то на меч, то на Югуна и Яксу.
Это был сложный момент. За отца! За Дубно! За Любку! За Навоя! – дышало что-то в сердце.
Упал на колени, вытянул оружие низко, при земле…
Бросил с присяда, держа меч за клинок.
– Держи-и-ите, господин!
Якса перекатился по грязи. Получил в спину, потому что не мог прикрыться щитом, сабля прорубила сюркотту, заскрежетала по кольцам кольчуги.
И тогда его пальцы сомкнулись на обтянутой кожей рукояти.
Ударил над поверхностью земли, прямо в кожаный сапог Югуна. Клинок воткнулся в тело, противник затрясся. Якса заслонился щитом, выдержал два удара – те были слабее, не такими уверенными, нанесенные в боли и усталости.
Рыцарь перевалился на бок, перевернулся, встав на колено и потом вскакивая на ноги. Атаковал!
Рубил отступающего хунгура, словно лесоруб дерево. Раз, второй, третий, четвертый. Ответы – коварные дуговые удары саблей – были как неумелые взмахи ребенка. Югун, хотя и крепкий словно сталь, не мог сравниться лендичем ни силой, ни рыцарскими умениями. Отступал под стену шатра, подставляя щит под удары.
И наконец клинок расщепил кожу и дерево, хунгурский щит начал распадаться – сверху вниз, на половинки.
И тогда Югун крикнул. Ударил сверху, потом согнулся, полуприсел, рубя справа, снизу, прямо в бедро и колено Яксы.
Рыцарь не поддался. Просто выставил клинок – зацепил Югуна кончиком меча по лбу, над краем кожаного шишака.
Не убил, но окровавил, сбил напор. Тот застонал.
И тогда Якса ударил в голову щитом, отбросил хунгура как окровавленную тряпку, свалил с ног.
Хунгур упал на спину; хотел еще перекатиться, но почти уже не видел; рыцарь наступил левой ногой на вооруженную десницу, прижал ее к земле.
– Погоди, лендич! – застонал Югун. – Дай мне минутку, прежде чем… Дай обратиться… к Матери.
– Мы не знаем прощения.
– Не о нем я прошу! Дай закончить жизнь, как пристало истинному хунгуру. Ты хорошо сражался.
– Брось оружие!
Югун, задыхаясь, с залитым кровью лицом, из-под ручейков которой выглядывал только один глаз, разжал пальцы, позволяя оружию выпасть в грязную колею, полную конского навоза. Как всегда, как всегда – даже самые сильные подыхают в грязи и дерьме, вопреки всем песням и стихам.
Якса снял ногу, направив клинок меча Югуну в грудь. Но тот дышал, потом медленно, очень медленно перевалился на правый бок, подтянул под себя ноги, встал на колени, опершись о землю.
– Хватит уже, пес! – рявкнул Якса. – Я и так дал тебе достаточно времени!
– Прикончи меня! Как мужа, лендич! И – радуйся жизни. Таальтос тебе отомстит.
Югун поднял голову, взглянул на восток, на лес за селом, а за ним – на далекую серую полосу Круга Гор, который казался с такого расстояния лишь узкой рваной лентой. Туман уже сходил, солнце светило ясно, золотое, осеннее.
Взгляд хунгура направлен был туда; к серо-зеленым вершинам, к большой щербине, где за Воротами, за изломами Санны раскидывались первые широкие, раздольные просторы степи.
Бесконечная степь. Великий Угур – как говорили лендичи. Огромное пространство под куполом неба. Бездна, в которой рожали, любили, сражались и странствовали… бесконечно.
– О Матерь-Земля, Отец-Небо, отомстите за меня, – прошептали покрытые кровью губы. Он шептал и молился, даже когда Якса одим размашистым ударом отсек ему голову, разрубив сбоку кожаный клапан шишака.
Оставил вздрагивающее тело, опустил красный меч и принялся осматриваться.
– Юно! – крикнул он. – Юно!
Парня уже не было в лагере. Убежал, умчался из этого ужаса, едва увидев голову Югуна, слетающую с плеч. Не стал ждать смерти ненавистного врага, не оглядывался на последних вырезаемых хунгуров. Не видел, как манкурт вскакивает от тела проколотого копьем Бранко, чтобы с голыми руками броситься на Проклятых.
Не видел, как из разваленных, спутанных юрт складывают костер, на который бросают мертвых и умирающих. Как поливают его маслом, поджигают, чтобы горел он долго во славу Ессы и вечно живой Лендии.
Он убегал. В дом, где все еще находилось непогребенное тело отца. В Дубну, где попрятались по домам селяне, закрыв двери на четыре засова, где они ждали с топорами, с палками, с цепами в руках, беспокойно вслушиваясь в звуки, доносящиеся от кочевья.
А когда и Юношич запер за собой дверь отчего дома, он услышал тихий стон. Посреди хаты, на лавке, держась за деревянный стол, полусидела Коорта. Обрызганная кровью, с раной в боку и с прикрытыми бледными глазами.

19

Когда пришли сумерки, он вывез ее, перевязанную и едва живую, за село – на хунгурском коне, которого поймал, бродящего по лугам. Вывез к одинокой хибаре, той самой, где присматривал за Навоем, словно время и история совершили круг. В кожаном мешке привез все, что отыскалось в доме. Последние лепешки, мед, кашу, баклагу с квасом. Корпию, которой переложил рану на боку, прикладывая к ней жеваный хлеб с паутиной. Коорта молчала. Сидела с кровью на щеке, застывшая, словно собираясь умереть. Только когда он отодвинулся и встал в расхлябанных дверях, она протянула руку.
– Юно, куда ты?
– Иду.
– Вернись ко мне!
– Не вернусь, – сказал он глухо. – И не надейся. Отдохни, поешь и попей. А потом, если у тебя есть силы, беги. Иначе они придут по следам и убьют, как твои люди пришли за Навоем. Оставляю тебе коня.
– Юно, – простонала она, – иди ко мне!
И когда тот подошел, она в последний раз схватила его вдруг за руку, обняла, притянула и поцеловала в губы. Стояли так долго, сплетенные; наконец Юношич освободился, почти силой, ушел, оставляя ее; лишь на миг еще остановился в дверях.
– Юно, – прошептала она почти беззвучно. – Отчего это все… такое…
– Убегай! Найдут тебя.
– Ох, глупый, проклятый, какой же ты глупый! Я тебе говорила.
– Да. Я глупый. Прощай.
Он вышел, почти убегал от нее, летел в село, словно на крыльях. Должен был похоронить отца, должен был сбежать от всего этого. Но как, куда? А может… Вместе?
Не нашел он покоя и дома. Едва вышел из леса, на дорогу, увидел зарево, бьющий в небо одинокий столп огня, встающий над старыми стрехами и соломенными крышами. Даже не нужно было подходить ближе, чтобы обо всем догадаться. Сердце его прошила дрожь, ноги подогнулись. Пожар охватил не все село. Горела только одна хата. И он знал, какая именно.
Его ждали на дороге – мрачная, молчаливая толпа в сермягах, сорочках, простых кафтанах и плащах, вооруженная палками, топорами и копьями. Не двигались, не угрожали, просто загораживали проход. Бледные и серые лица – как у стрыгонов. Несколько рук показывало на него пальцами. Потому он остановился.
– Юношич, сын володаря Вояна! – крикнул Хамжа, спрятавшись где-то за мощными плечами селян и невольников. – Ступай прочь, видеть тебя не желаем! Вместе с отцом ты принес только смерть и гнев богов. Безумие и убийства. Хунгуры сожгут село за смерть Тормаса. Убирайся отсюда или погибнешь.
Юно остановился, потому что в нем еще осталось немного разума. Далеко, в селе, горел его родной дом, горело тело отца, словно на жертвенном огне. Превращались в пепел старые надежды и богатство его рода.
– Уходи, проклятый! – орал Хамжа. – Оставь нас, ступай в вечный лес, неси молитвенную весть Волосту! Дальше ты не пройдешь. Мы гоним тебя железом и огнем, выжжем каждый твой след, а если ты даже победишь нас, то закроем перед тобой окна и двери хат, как перед заразой или бесом!
Над головой у Юно свистнул камень, второй ударил его в плечо. Толпа сорвалась – как свора собак, спущенных с поводка. Стала орать, ругаться, кидать грязью, конским и коровьим навозом.
Потому Юно отвернулся и ушел. С достоинством, мало заботясь о камнях и комьях земли. Получил по голове, в плечо, несколько раз в спину, залился кровью, но – шел.
Прямо в лес: сам-один. Последний, оставляя пламени тело несчастного отца. Отец хотел, чтобы он жил. Отец принес себя ради него в жертву, отдал душу Ессе.
И все же он не был один.
Проклятые ждали его в дубраве, среди осыпающихся березовых листьев. Меж покрытыми мхом стволами. Бледные, словно призраки, в порубленных панцирях и сюркоттах. На худых конях, под мокрой, грязной шерстью которых виднелись мышцы – точно узлы толстой веревки.
Проклятые. Те, кто выбил аул Тормаса. Еще в ранах и с пятнами крови на щитах.
Один подъехал ближе, ведя за собой трофейного хунгурского коня. И это был тот, стриженый, с Дружичем на гербе. Якса. На коне, поседевшем, как и он сам. Бросил Юношичу кожаную уздечку и холодно улыбнулся.
– Ты наш. Садись и поезжай. До сумерек мы должны быть в борах. Время.
Юно вложил ногу в стремя, оттолкнулся и сел в седло. Не оглянулся на освещенное заревом село, оставляя за спиной всю свою жизнь, род и землю.
Они двинулись в лес, вечерние туманы скрывали их фигуры, ветер и дождь размывали следы подков. Они ехали в темноту и черноту леса, который вот уже годы прекрасно прятал их от глаз врага, – те, кого хунгуры боялись как злейших из бесов.
А когда он уехал так, бледный и дрожащий, за Проклятыми, покачиваясь в жестком седле, далеко, на огнище, на полянке перед сломанным буком Волоста, раздался шорох. Что-то двигалось у корней дерева. Маленькая получеловеческая фигура, покрытая засохшей кровью Юно, билась и раскачивалась, тряслась, подскакивала, как образ некоего существа. И наконец – оторвалась от корня, выдернула длинные ноги из дерева. Покачиваясь, спотыкаясь, побежала в лес.
Шла по следу Юношича. Жертва не была принесена. Тварь жаждала крови.

Страной людей, зверей и бесов

Не покусишься ты на жизнь ближнего своего, потому как всем его одинаково я дал. Ни худшие, ни лучшие.
Законы Ессы 

1

Стрелы пали как град каменной крошки. Свист их он почуял скорее душой, чем ухом. Первая пролетела над самой головой, вторая пробила правую полу красноватой стеганой сюркотты; к счастью, не задела тела, поскольку он откинул материю в сторону, когда садился на пень около костра. Третья попала! Воткнулась в левую руку, повыше локтя. Болезненная, словно поцелуй змеи; вокруг раны сразу выступила кровь.
Он подпрыгнул, хотел встать, но в тот же миг понял, что это было бы ошибкой – подставился бы прямо под стрелы. Потому он перекатился полуоборотом назад, упал животом на мягкий снег, при этом задел рану, завыл, стискивая зубы.
Стрелы продолжали свистеть – одна, вторая – над головой. Он выждал момент, пока град их иссяк, и на четвереньках кинулся вперед. Полз быстро, торил себе путь в белом пуху, словно ошалевший зверь, – лишь бы добраться до елки. Там был привязан седой, словно посеребренный конь, потряхивающий сухопарой благородной головой; злой и напуганный – ему тоже не нравилось это все.
В последний момент он вскочил и прыгнул к жеребцу. Хотел схватиться за стремя… Ему не дали такой возможности. Стрелы, одна со свистом, вторая с хихикающим звуком от костяного дырчатого наконечника, воткнулись в ствол дерева. Еще одна мелькнула над головой коня.
Жеребчик, пусть и боевой, всполошился. Дернул головой, почти встал на дыбы – так что лопнул плетенный ремень привязи. Освобожденный конь пошел тропой меж толстыми стволами деревьев, словно наперегонки со стрелами.
– Перу-у-ун!
Раненый увидел только удаляющийся зад коня, осыпали его мокрый снег и комья земли из-под копыт. Хотел ухватиться за стремя, но пальцы разминулись с ним на волосок. Падение, смягченное пухом, пронзительная боль в левом плече.
Он сразу вскочил, потому что нельзя было терять ни мгновения. Не побежал за конем – на тропе, на открытом пространстве ждала смерть. Согнувшись, он рванул в сторону, меж елями и смереками, нырнул в горную каменистую чащу: белую от позднего снега, из которого торчали ветки и камни. Прыгал по склону, от дерева к дереву. Не слышал, не видел стрел и стрелков-преследователей, но те наверняка шли следом. Он сползал все ниже и ниже, в яр к руслу горного потока. И вдруг поскользнулся, съехал на пятках, потом упал, скатился, рыча от боли. С каждым кувырком чувствовал страшную пульсацию в левом плече, потому что наконечник стрелы двигался в ране, раздирал кожу и мышцы, втыкаясь все глубже.
Удар лбом о камень был как кружка холодной воды после клеймения раскаленным железом. Мужчина некоторое время приходил в себя, ошеломленный и трясущийся; чувствовал на губах кровь, почву и снег. Нужно было идти дальше, бежать, хоть крылья себе склепать, если не хотел он сдохнуть тут, пришпиленный стрелами к земле или деревьям. Был он на самом краю пропасти, вырезанной в скалах потоком, рвавшим их в половодье всякую весну. Впрочем, сейчас тот тек в десяти локтях ниже – в расселине. Спуска здесь не было – хоть прыгай. Разве что…
Он свернул, склонившись к земле; увидел ствол ели – высохший, с голыми ветками, поваленный над потоком, словно кладка. Можно было перейти по этому стволу: он упал на колени и пополз, калеча ладони.
Боль в руке была жуткой – он почти не мог опираться левой ладонью. Остановился и схватил древко – хотел сломать его, чтобы не рвало рану, цепляясь за ветку…
Не сумел.
Еще одна стрела ударила в него – тихо, коварно. На этот раз в правый бок, сзади, косо. Крикнув, он потерял равновесие, обхватил ствол раскоряченными ногами, чувствуя, как сук или ветка раздирают колено – словно ему все еще было мало боли. Накренился влево, тщетно пытаясь схватить ветку левой, раненой рукой. Без сил, без шанса… Упал!
Удар о лед, холодный, твердый, будто камень. Охнув, он пополз вперед – наверняка бы добрался до края потока, возможно, собрав остатки сил, даже взобрался бы по камням на высокий берег. Но лед оказался тонким. С треском сломался, и мужчина канул в темную пропасть. Поток был глубоким, катился дном яра, тек подо льдом, но и давал облегчение от боли.
Он протянул руку, уцепился за припорошенную снегом гладь, хотел подтянуться, но лед ломался. Беглец погрузился почти целиком, крикнул, раздирая ногтями белую стеклянистую поволоку.
– Е-е-е-есса-а-а!
Исчез. Вода втянула его под лед, он исчез в кривой проруби, проделанной собственным телом.
Тишина. Жестокая горная тишина опускающейся тьмы. Мрачных отвесных пиков, солнца, что скрывалось за серой пеленой туч, садилось за синеватыми вершинами.
Внезапное сопение, приглушенные голоса. На левом берегу потока – движение. Из-за зарослей боярышника и терна выскочили приземистые фигуры в островерхих шапках. В панцирях из кусочков дубленой кожи, переплетенных ремнями, в стеганых кафтанах, набитых конским волосом. Меховые шапки и кожаные шлемы склонились над распадком. Внимательные раскосые глаза исследовали лед, заросли, берега замерзшего потока. Гнутые луки были уже в сагайдаках, широкие короткие сабли ходили из стороны в сторону. Хунгуры. Хуже волков в вымершей околице.
Самый старший – в кожаном шлеме с тремя опускающимися на щеки и затылок отворотами кожи – осторожно спустился вниз, поставил ногу в юфтевом сапоге на лед, попробовал, не проломится ли тот под его тяжестью. Покачал головой, взглянул вверх.
– Багадыр! Багадыр! Он погиб! О-о-о, солнце степи, он утонул.
– Дальше, Слоокарий! – захрипел сухой, высокий хунгур в богатом стеганом кафтане и в наброшенной на
плечи короткой деэле с соболиным воротником. Левую щеку его перечеркивал жутковатый шрам, выглядящий как продолжение рта. – Вперед. Этот воин – он как скала. Как меч. Ищите его!
Закашлялся, захрипел, прикрывая рот ладонью.
– Багадыр, где?
– Вниз, идем по течению.
Хунгуры побежали к берегу. Двое перескочили по поваленному дереву, как молодые рыси. Двигались быстро, держа наготове луки.
Расселина спускалась между двумя отвесно встающими стенами елей. По снегу и камням едва можно было пройти. Сперва было тихо, потом они услышали шум. Тот усиливался.
Наконец дошли; яр обрывался, как ножом отрезанный. Дальше была пропасть – на ее грани поток освобождался от ледяной шапки, летел шумным и гулким водопадом – на добрых тридцать стоп вниз. Там они увидели блестящее в полумраке озеро безо льда, где только по берегам стекленело прозрачное зеркало.
Богатый хунгур сплюнул кровавой слюной в бездну. По другую сторону ее, над лесом, они видели вздымающиеся вершины Громника, высочайшего массива Круга Гор, который, словно стена, заслонял равнины и возвышенности Младшей Лендии с востока. Теперь, в сумерках, вершины эти были темно-синими на фоне неба, с серыми пятнами скал и белыми клочьями снега. Хунгуры глянули вниз – там не было видно ничего, только снег, вода, беленые верхушки деревьев, заросли молодых елей и терна по берегам озера.
– Я ведь сказал, псы! – прохрипел предводитель. – Ступайте вниз, ищите его! Пока не найдете!
Старый Слоокарий пал на колени, ударил челом, так что выбил ямку в снегу.
– Багадыр Булксу, не приказывай нам идти на смерть.
– Скачите по скалам, как козы.
– Там плохо. Ночью, сейчас… нельзя туда спускаться.
– Почему?
– Я видел следы. Плохие. До него и так доберутся, если он выжил. Спустимся утром, найдем дорогу. Поищем… останки. Если, багадыр, вообще будет что искать!
– Если он погибнет, не будет испытания… – отозвался молодой хунгур. Лицо у него было гладким, взгляд – раскосым, но затуманенным, неуверенным; даже усы у него еще не росли.
Юноша был важным – рядом с мрачными, покрытыми шкурами фигурами он казался князем: в серебристой катанге, подшитой рубиновой тесьмой, подпоясанный чешуйчатым поясом, с сагайдаком, поблескивающим заклепками, с саблей, украшенной золотом.
– Не этот – так другой будет, – проворчал Булксу. – Да пусть бы и этот… Глеб, – мотнул он головой в сторону, откуда они пришли.
– Мы ведь не станем спускаться? – молодой задрожал. – Скажите, что не станем. Молю!
Булксу глянул вокруг, посмотрел на лес, на скалы, на пропасть, скривился, а шрам превратил его лицо в насмешливую личину чудовища.
– На сегодня – конец. Спустимся завтра.
– О да, багадыр, – кивал старый Слоокарий. – Хорошо, когда у тела есть голова, а у одежд – воротник. Спустимся днем. Будет… безопасней.
Возвращались они в темноте, спотыкаясь и оскальзываясь на снегу, оступаясь и подавая руки, чтобы втянуть наверх худого, дрожащего и мрачного Булксу. Когда вышли из яра и двинулись сквозь лес, увидели свет костра.
– Багадыр, плохо! – застонал Слоокарий.
На поляне, где раньше сидел беглец, пылал огонь. Рядом, привязанные к деревьям, неподвижно стояли небольшие, крепенькие пестрые хунгурские коньки, равнодушные ко всему, что происходило вокруг. Около огня возился видный мужчина с мрачным лицом, короткой бородой, широкой и подстриженной, словно лопата; борода, однако, не скрывала жуткого шрама на щеке – как и того, что у мужчины была только половина левого уха. Был он в стеганке с заклепками, с мечом у бока, в островерхом шишаке. Когда хотел подбросить в костер сломанную ветку, Булксу выбил ту у него из рук пинком.
Мужчина такого не вынес. Он отпрыгнул, ухватился за меч, но хунгур только взглянул на него узкими, словно щелки, глазками. И положил ладонь на широкую сегментированную нагайку, заткнутую за пояс.
– Ты не станешь жечь костер, Глеб!
– С чего бы?
– Плохой ты проводник, если не знаешь, что тут, под Громником, свет опасен.
– Это ваши… языческие предрассудки! И ты не можешь сразу…
– Могу и хочу, Глеб. Ты кто? Мне сказать тебе?! Ты пес князя-хозяина Дреговии, который сам – словно собака, бьет челом кагану. А ты знаешь, кто такой пес пса? Это… шавка по-вашему!
Мужчина затрясся от злости, презираемый, но покорный, потому что был он сам-один среди хунгуров, равнодушных, будто каменные болваны.
– Огонь привлечет их на гору, – отозвался Слоокарий. – Багадыр, – добавил он, колеблясь, словно опасаясь, что заденет этим Булксу. Мужчина же со шрамом положил под дерево щит; на нем не было никакого знака или герба – видимо, он не был рыцарем, а может, просто происходил не из Лендии.
– Где Якса?! Убит?
– Жив! – отрезал Булксу. – Завтра спустимся за ним.
– Если он не замерз.
– Выживет. Он крепче тебя, Глеб! Да загаси, наконец, огонь.
– Мороз идет.
– Пересидим под лошадьми. Бортэ! Гуюк! – командир махнул двум хунгурам. – Ступайте, поищите его скакуна.
– В лес, багадыр?
– Неглубоко. Не бойтесь.
Булксу уселся на кучу веток, укрылся шкурой. Захрипел и сплюнул кровью. Молодой хунгур присел рядом с ним – на обитом золоченой жестью седле. Они ждали.

2

Ледяная вода, которая выплюнула его тридцатью стопами пониже обрыва, сковала тело железным обручем холода. Несколько мгновений, пока он неловко, будто слепец, выползал из озера на снег, не чувствовал рвущей боли в ранах, полз, волокся до первых деревьев. Потом медленно поднялся, цепляясь за каждое углубление в коре; едва сумел встать, как сразу затрясся от холода. Он был один посреди горного леса, опускались сумерки, от заснеженных вершин наползал жестокий, высасывающий силы и волю холод.
Он трясся и дрожал, а ведь ночью станет еще хуже. Нужно разжечь огонь. Любой ценой. Потянулся к поясу, к накрепко завязанному мешочку, пропитанному бобровым жиром, где он прятал трут и кресало. Застонал, когда отозвалась рана в правом боку.
Есса! Еще и это. Но он должен попытаться. Шаг за шагом.
Он ухватился за древко и попытался потянуть, но боль была такой, что он затрясся. Из очей его полились слезы. Нужно вынуть стрелу, сделать хоть что-то. Быстрее!
Боль его немного отрезвила. Он осмотрелся, увидел раздвоенный бук – с вертикальным отростком, выступающим из ствола на уровне коленей. Постанывая, подошел ближе, развернулся спиной, отломил ветку и зажал зубами. Будет больно.
А потом медленно ввел торчащую из бока стрелу в углубление между стволами.
Приготовился к боли, но судьба его опередила. Приседая, он потерял равновесие – от боли, холода, слабости. Просто свалился на землю, на живот. Крикнул, но, как ни странно, боль оказалась не столь уж сильной. Почувствовал рывок, словно раскаленный клинок прошелся по ребрам; но после осталась только давящая боль в боку.
Он ощупал бок, лежа на снегу, – почувствовал дыру и кровь. Стрела вошла неглубоко – как видно, лишь проткнула кожу на ребрах, ткнувшись в полотно сюркотты. Постанывая, он прикладывал к ране снег, что смешивался с кровью, и вдруг почувствовал странную слабость и словно бы меньший холод. Он замерзал. Изо рта его вырывались клубы пара, наверняка оседали инеем на заросших щеках.
Он должен развести огонь! А вот вторая стрела вошла глубоко. Он, постанывая, ухватился правой рукой за древко, сломал его одним движением, так, чтобы остался только кусок размером с ладонь, чтобы древко не цеплялось за ветки.
С трудом встал. Холодно, холодно, лед… Он чувствовал, как сюркотта каменеет на морозе. Сперва огонь, снять мокрые одежды, согреться, вынуть стрелу. Высушиться, одеться снова. Трясущимися руками он потянулся за мешочком, ослабил мокрый ремень, сунул пальцы внутрь. Сразу почувствовал железное, дважды свернутое кольцо огнива, острые грани кремня. Вынул все это…
Застонал снова. Толстый сверток трута промок, распадался в пальцах, как истлевшие тряпки.
Он высек огонь, но искры падали на мокрую растопку. Сжал огниво в руке и сделал шаг: шел лесом, спотыкаясь о корни. Искал что-то, что могло бы заменить трут. Ничего. Всюду гладкие буковые стволы, кусты, под деревьями глинистая земля, мох, камни, везде этот снег, который порой доходил до коленей.
Он замерзал. Зубы стучали от холода, он чувствовал дрожь, та рвала его, будто когти хищника, он костенел, все сложнее было сгибать окровавленные ноги.
Вдруг лес расступился – мужчина увидел поляну, а сбоку, из-под снега, торчали сухие тростинки сорняков, увенчанные головками, поросшими тончайшей пряжей. Днем, на солнце, они были красноватыми, теперь же казались серыми. Он сорвал одну, растер в ладонях. Ветер высушил ее, словно паклю.
Он не знал, откуда взял силы, чтобы схватить первый стебель. Сомкнул пальцы и сразу же застонал, поскольку сорняк оказался колючим, прострелил руку острыми иголками боли. Он даже заплакал, потому что в теле его не было уже места для новых страданий. Крича, оступаясь, продолжал рвать стебли, сваливал их на плоском камне посредине поляны. Нашел еще в себе силы, чтобы притащить сюда несколько влажных веток.
«Я гибну! Гибну! Гибну!» – билось в мозгу.
Мороз был страшным. Сюркотта, покрытая льдом, тряслась при каждом движении, вытягивала тепло из исстрадавшегося тела, как камень. Наконец он упал на колени, сунул руки в кучу стеблей, хватал головки, растирал легкий пух, собирал его в одном месте.
Когда он высек первые искры, то почти уже замерз. Огниво вылетело у него из рук, упало на снег, рядом с камнем. Он свалился на колени, ища кресало в темноте. Не находил! Не находил! Есса единый! Да он уже мертв.
Наконец он чудом нащупал продолговатый предмет. Сжимал его, будто величайшее сокровище. Стал высекать трясущимися руками огонь. Безостановочно. Раз за разом сноп гаснущих искр выстреливал из-под кремня. И еще раз! И еще!
И наконец что-то затрещало. В завитках сорняковых головок возник огонек. Мужчина раздувал его бледными губами, молился, словно селянин древним богам. Блеснуло пламя, приугасло, выстрелило вверх, охватило веточку, распалось на меньшие.
И вдруг всю стопку древесины охватило пламя – опалило даже брови беглецу, обсыпало его пеплом. Жар ударил широкой волной. Мгновение беглец насыщался теплом, прикрыв глаза.
Времени на это не было.
Он подбросил в огонь ветки – сперва те, что потоньше, потом потолще. Протягивал одеревеневшие ладони. На груди чувствовал жар, на спине – лед. Нужно было снять всю одежду и высушить. Как можно быстрее.
Он медленно развязывал ремни сюркотты, стянул ее с правого плеча; с левого не мог, материал цеплялся за стрелу. Потому он потянулся к поясу, нащупал нож – чуть выгнутый, в костяных ножнах, изображавших шестерых переплетенных языческих вил. Вынул его и, постанывая, прорезал ткань. Боль отозвалась снова, дергала так, что из горла мужчины вырывался скулеж.
Он расширил дыру, осторожно вынул из ткани древко, что, впрочем, не спасло его от очередной доли страданий. Сбросил мокрую сюркотту на землю, потом разорвал рукав сорочки, распустил завязки, снял ее и повесил на ветке у огня.
Свалился на стеганку – полуголый, но обогреваемый жаром. Ощупал рану на руке. Плохо: она подпухла, а стрела вошла глубоко в мышцы, древко едва удавалось двигать; рану рвало болью.
Пан или пропал – если наконечник граненый, то его можно будет вынуть. Но если он расширенный, как месяц, то мужчина буквально разрежет себе руку. Ему повезет, если он просто не истечет кровью до смерти.
Ну, нет времени на раздумья. Чтоб его всё чума взяла!
Он взял нож, сунул в жар. Добавил дров, чтобы сделалось светлее.
Потом вынул раскаленное железо, положил рядом с костерком на мокрую сюркотту. Закусил очищенную от коры палку. Оторвал подол от рубахи, положил на снегу.
Будет больно!
Постанывая, хотя ничего еще не чувствуя, приготовился к боли – надрезал кожу вокруг стрелы, глубоко всунул раскаленное острие.
И тогда аж заскулил. Было больно, пошла кровь.
Он снова сунул нож в огонь. Потом чуть подергал стрелу, сжал руку на древке, до боли стиснул зубами кусок дерева.
Он должен это сделать. Должен! Есса, дай ему сил!
Рывок. Он дернулся так, что чуть не свалился на бок. Стрела не шевельнулась.
У него не хватало сил.
Потом – второй раз.
Третий.
Все сильнее. Сильне-е-е! Держи стрелу, тяни!
За что-о-о… Отчего так больно?!
Он трясся, грыз до крови кусок дерева, но вытянул.
Пока что – совсем чуть-чуть. Капельку. А нужно еще.
Завыл, затрясся. Дернул, чувствуя, как тело сводит судорогой. И вдруг сопротивление стрелы уменьшилось.
Он свалился на спину, тяжело дыша, сделалось как-то легко и сонно. Поднял к глазам обломок, осмотрел.
Обычный, плоский, граненый.
Теперь… теперь нужно надеяться, что тот не был отравлен. Беглец вытер кровь о снег, сунул наконечник в рот, пососал, готовя себя ко вкусу другому, чем железо и кровь.
Ничего такого не было… Кажется, ему повезло.
Кровь лилась из раны, нужно было торопиться. Если он потеряет ее слишком много, то ослабнет.
Он пополз по снегу к огню, схватил роговую рукоять…
Завыл, прижигая рану, всаживая клинок поглубже. Зашипело – нож выпал у него из руки на снег, мужчина затрясся, перевалился на живот, зажав здоровой рукой раненое плечо, и принялся кричать, стонать и выть, пока не выбился из сил.
Костер успел приугаснуть в темноте, когда он закончил перевязывать рану краем льняной сорочки. Затянул повязку крепко, до боли, и почувствовал себя лучше. Притянул на поляну еще несколько сучьев потолще. Мокрые положил у огня, чтобы те подсохли, остальные кинул на угли, добавив пару горстей сухих стеблей, чтобы подкормить пламя. Потом сбросил рубаху, положил у огня сюркотту, на камне рядом – остатки мокрого трута, чтобы тот подсох. Он чувствовал, как охватывает его сонливость, но отгонял ее, стряхивал с век, прикладывал к горячему лбу холодный снег.
Преследователи могли таиться где угодно.
Он почистил и спрятал нож, надел почти сухую уже рубаху. Штаны тоже просохли, а вот сапоги все еще оставались мокрыми. Наконец он натянул полувысохшую сюркотту, на миг насладившись спокойствием, а потом увидел… огоньки.
Было их три, слишком больших для светлячков. Один вверху, горевший ясно, два пониже, меньше, слабее, как болотные огоньки или оставшиеся в жаре угли. Они неожиданно появились над сухим сорняком и так же внезапно исчезли. Он уже думал, что ему привиделось, но тут увидел их снова. Три. На этот раз – за кучей камней.
Он обеспокоился, схватил ветку, сломал ее, подбросил в огонь. Пламя выстрелило выше, осветив пространство между колоннами буковых стволов, послало мерцающие отсветы до самых первых деревьев.
И тогда он понял, что совершил ошибку. Пламя, вместо того чтобы отпугивать, притягивало. Вдруг он увидел в темноте, между танцующими искрами и блеском огня, больше огоньков, которые складывались в узоры – по три.
Он задрожал. Понял, что´ именно подходит к огню. Пока что – со стороны водопада и озера. А потом до него донесся глухой шорох, хруст, наконец тихий, дрожащий вой – словно призрачный смех.
Это были не волки. Ему рассказывали о таких созданиях в селах на западных склонах гор. Почти слепые, днем они таятся в пещерах, а ночами выходят на охоту. Огонь злит их, указывает дорогу к цели. Они окружают костер со всех сторон. А когда круг замыкается – бросаются на жертву.
Он не мог оставаться тут дольше. Не мог ждать – ожидание только ускоряло смерть. Они не боялись огня. Огоньки окружали его уже с трех сторон, выгибаясь полумесяцем, в дугу, что растягивалась по мере того, как темных очертаний в зарослях букового леса становилось больше. Он подбросил в огонь последние ветки и сухостой. Пламя загудело, выстрелило вверх. Он надеялся, что костер привлечет – и отвлечет! – внимание чудовищ.
Вырвал из ножен нож; меч он оставил в лагере на горе. Развернулся и побежал в лес. Туда, где тек поток, где еще не было видно жутких буркал тварей.
Вломился в кусты, ветки больно хлестали по рукам, цеплялись за сюркотту. Он уходил пригнувшись, сжавшись, радуясь, что хотя бы ноги у него не ранены. Рана от стрелы болела, но уже не так сильно, не настолько резкой дергающей болью. Потому он мог даже сжать руку на оружии – кости и сухожилия были целы.
Он убегал тяжелым галопом сквозь лес. Но вот поток свернул в сторону, к новому обрыву. Он не пошел следом. Пробираясь между деревьями, двигался туда, где была ровная поверхность, седловина между горами, поросший лесом перевал. К счастью, ночь была морозной, снег белел во тьме, облегчая путь. А когда он остановился, задыхаясь, и оглянулся, то далеко позади, со стороны водопада снова заблестели треугольнички огоньков, едва заметные на таком расстоянии.
Милость Ессы! Они не были глупыми, как волки. Шли по следу, надеясь на легкую добычу. А может, чувствовали на расстоянии свежую кровь?
Он развернулся снова и побежал. Недалеко. Вырвался из леса на поляну, по сути – на просеку. Остановился, потому что глубокий снег сдерживал его. Дальше дороги не было. Путь преградило нечто, что он сперва посчитал отвесной скалой, но это была стена, сложенная из каменных блоков, поросших мхом и травой. Тянулась она поперек склона, высотой была в двух взрослых мужчин: крепкая, отгораживающая более высокую часть Громника от букового леса.
Он оглянулся, пойманный в ловушку. Огоньки догоняли, появились уже между стволами, растянувшись в длинную лаву. Охватывали одинокого путника полукругом. И вдруг между стволами и спутанными ветвями снова послышался дрожащий, похожий на человеческий, вой…

3

– Вот его вещи, взгляните, – сказал хрипло Глеб. Поднял вверх каплевидный щит, по которому вилась серебристая полоса на красном поле, едва видимая в темноте. Рядом лежал обернутый ремнем меч. – Якса из Дружичей, препоясанный рыцарь. Сын Милоша. Мы хорошо знакомы, – он прикоснулся к шраму на щеке. – Если бы вы стреляли точнее, мы бы уже возвращались домой.
– Ты бы возвращался, дрегович. Чтобы похвастаться легкой победой перед твоим князем. – Булксу встал у коня и принялся развязывать переметную суму. – У меня же с ним собственные счеты. Мы должны получить его живым. Раненым, сломленным, но с бьющимся сердцем. Ты забыл?
– Он оставил меч. Коня мы найдем завтра. У него нет ни единого шанса.
– Бортэ, Гуюк! – Булксу вынул несколько полосок сушеной баранины. – Бейте поклоны.
Оба хунгура пали на колени на снег, ударили челом. Булксу подходил к каждому, заталкивал им в рот кусочек мяса.
– Ешьте мою пищу! – бормотал он. – Пейте мой кумыс. Ступайте по моей земле…
– Мы послушны тебе, о великий, – отвечали они, жуя – почти давясь, если говорить честно, твердым мясом.
– Слоокарий, Кутулук!
Все повторилось. Хунгуры, старый и молодой, били челом Булксу. Через миг и остальные ели с его руки. Церемония миновала только молодого, безусого хунгура в серебристой катанде, с саблей, украшенной золотом. Поскольку старик не уделил ему внимания, это могло значить, что юноша стоит выше него.
– Князь Руслав бил нам челом на Рябом поле. Иди сюда и ты, Глеб. Станешь есть из моей руки.
– Не стану, – ответил рыцарь. – Я не подданный вашего кагана.
– Все вы били нам челом; все, кто выжил, – рявкнул Булксу. – Князь Дреговии – первым, едва услышав, что нет уже короля Лазаря. На колени, раб, а не то сделаю с тобой то же самое, что ждет Яксу!
Глеб напрягся, но не стал класть руку на меч. Так и сидел на куче хвороста, согбенный, прикрытый шубой, злой.
Рука Булксу потянулась к левому боку – туда, где за широким поясом он носил кожаную нагайку. Длинную, шириной чуть ли не с запястье. Свернутую, словно змея.
– Мне подойти к тебе?! Все дреговичи – трусы! Давай, пес.
– Булксу, успокойся!
Это был голос молодого, богатого хунгура.
– Мы в горах одни как перст, мы не в степи. У нас нет другого друга, кроме наших собственных теней, и нет другого кнута, кроме конского хвоста, – сказал Булксу, словно обвиняя. – Чтобы выжить тут, я должен быть уверен во всех, что тут есть.
– А может, ты сам съешь из моей руки?!
Булксу захрипел, раскашлялся, сплюнул кровью.
– Не сегодня, Лель. Может, завтра. Когда ты пройдешь испытание. Когда станут тебя называть Лель Даркан, а не Лель Адаркин… Лель Чудак! Когда ты докажешь, что не боишься крови и что ты не женщина.
– Ты забываешь, кто я такой, Булксу. За-бы-ва-ешь, что однажды я стану братом кагана всех родов и аулов. Буду во главе армии идти в поход на богатые юрты, против врагов, добывать женщин, прекрасных, как роса на солнце. Все станут мне служить. Во время облавы станут гнать зверя на меня. Станут – для меня, густо, нога к ноге, живот к животу – гнать степного зверя. А если в дни войны они не послушают моих приказов, то я лишу их имен и жен. А если в дни мира они нарушат этот мир, то я лишу их людей, жен и детей. Оставлю в чужой земле. Тогда, Булксу, ты станешь есть из моей руки, пить и подыхать по моему приказу! Потому – оставь сегодня Глеба!
– Так и будет… когда-нибудь, багадыр. Когда-нибудь я стану есть из твоей руки верблюжий навоз, а когда подохну, то с гордостью взгляну на тебя из небесных аулов – как на правую руку кагана. Но не сегодня. Пока что не нынешней ночью, – прохрипел Булксу. – Только когда ты пройдешь испытание.
– Багадыр! Багадыр! – застонал Слоокарий. – Там, смотри! Огонь!
Все оглянулись. Далеко, на склоне едва видимой горы, они заметили свет пламени.
– На Громнике некогда был языческий храм, – отозвался Глеб. – Поросший лесом, кустами и сорняками. Некогда горели там костры в честь старых богов.
– Поднимается Княжич, – отозвался Лель. – Отец и мать, молите Небо и Землю, чтобы не оказался он Халем. Не в этом месте и не в это время.

4

Свет, что лег на горы, был не красноватым, а серебристым. Над рваным валом Восточного Круга Гор взошел Княжич, спокойный, сияющий друг путников и странников, а не жаждущий крови Халь, чье красное сияние пробуждало ото сна стрыгонов.
Княжич охлаждал распаленные души, посылал на землю спокойствие и плодородие. Но даже в его свете Якса видел окружавших его тварей.
Они ходили на четырех ногах, но порой поднимались, будто смерд, что, проведя всю жизнь согбенным над сохой и мотыгой, к старости становится подобным животному. Покрытые темным пятнистым мехом головы тварей были похожи на человеческие, но из них вырастали короткие морды с саблевидными зубами; и, что хуже всего, твари были трехглазыми. Снежные гиены, слепые днем, ночью они выслеживали любую тень между деревьями. И перекликались.
– Там, там… – слышался взлаивающий плач.
– Сам, сам… – отвечало эхо в лесу.
Без меча он чувствовал себя голым, но все равно бы ничего не сумел сделать против целой орды чудищ. Нужно было убегать, сейчас же, немедленно!
Он развернулся, чтобы залезть на неровную скальную стену. Но сразу соскользнул и упал. Попытался подпрыгнуть – дотянуться до края над головой, ухватиться за него окровавленными руками. Не сумел, не хватило дыхания. Он полез, отчаянно цепляясь за выступы скалы…
Упал на колени на снег, удар о мокрые камни слегка его отрезвил.
Нужно было убегать. Сейчас его разорвут! Он знал, как такое выглядит. Первым выскочит вожак, приблизится, укусит, чтобы пустить кровь, и отбежит прочь, чтобы раззадорить остальных запахом крови жертвы. Потом нападут остальные твари – две, три, начнут рвать и отбегать, пока он не истечет кровью. А когда уже ослабнет, вся стая бросится, чтобы разорвать его в клочья, – голову откусят в самом конце, чтобы гаснущими глазами та смотрела на агонию тела…
Он кидался на стену, словно в ярости. И вдруг почувствовал под правой рукой какой-то корень. Поднатужился, поднялся, упираясь в камень ногами. Краем зрения заметил серую пятнистую фигуру, что бросилась в его сторону!
Подтянулся выше, почти до края!
И тогда корень выскользнул из щели; мужчина съехал вниз, напрасно цепляясь за неровности, повис на середине стены…
Щелчок челюстей, боль в ноге – ко всем прочим несчастьям. Корень все еще держался, и на миг жизнь Яксы повисла на двух пальцах гибкого дерева.
Постанывая, он подтянулся, схватившись за корень обеими руками, елозил по стене в поисках точки опоры, чуть ли не кусал камень.
И наконец почувствовал под левой рукой закругленный край.
Рванулся с криком. Вопль его был сильнее, чем перекличка гиен. Вполз на вершину стены, повалился на бок, лежал, тяжело дыша.
Внизу завыла стая. И не только завыла: кое-кто прыгал, хватал ветки и корешки зубами. Тщетно. Добыча сбежала. Стая начала разбегаться, исчезать в лесу; но далеко не ушла. Гиены умели ждать. До рассвета, до восхода солнца, до убийственного для них дня.
В сознание Яксу привел мороз. Он попытался встать, но боль ударила в левую ногу, едва не сбросив его на снег. Постанывая, он нащупал в штанине две дыры, из ран сочилась кровь. К счастью, не текла; тварь едва-едва его оцарапала. Пустила кровь – как оно бывало с ними сперва.
Он прикладывал снег, пока кровь не унялась. Потом поднялся. Чувствовал головокружение, а нужно было влезть еще на одну стену, которая перекрывала дорогу на вершину горы – к счастью, эта была пониже. Якса осмотрелся вокруг, с трудом заполз наверх, чтобы оказаться перед третьим барьером из валунов, плотно уложенных и заросших мхом. Почти непроходимых.
Он уже начинал догадываться, где оказался. Место, раньше заросшее кустами и травами, а теперь – заваленное снегом, выглядело как крепость, но это была не крепость. Он пошел вдоль стены, через заросли, то и дело проваливаясь в снег. Озябший, трясущийся, встал перед расщелиной – некогда тут были врата, теперь же все заросло сорняками. Вошел и оказался на плоскогорье, неподалеку от вершины Громника. Огромные буки, растущие по несколько от одного ствола, вставали тут, раздирая корнями скалы. Подходя к ним, он увидел две высокие фигуры чуть обтесанных гигантов…
Замер, но те, к счастью, не двигались. Были это каменные идолы, болваны; он понял, что нашел капище, вернее – его руины, где еще век тому назад, вероятно, горели костры, на которых возносили жертвы старым богам. Между огромными столпами некогда стояла контина, языческий храм – нынче от него остался только прямоугольник камней, поросших сорняками и терновником, укрытых белым саваном снега.
Он остановился около истуканов: накрененных, словно знающих уже, что власть их клонится к упадку. Их осталось немного – скрытых в чащобе, куда все еще время от времени ходят селяне. Величайших из них свалили владыки лендичей, покорив всю страну к западу от гор. Ставя сборы Ессы на огнищах и в святых рощах, вырубая девственные пущи, превращая ведов в холопов, а волхвов – в подданных. Ставя грады и замки там, где были камень и железо. Как рассказывали, статуи и идолы по-настоящему росли: окормляемые жертвами и верой подданных. Они изменялись: каменные – медленнее, деревянные – быстрей, обретая человечье подобие. И якобы порой такой идол вырастал и обретал настолько полный образ, что отрывался от остальных, начинал жить, становился бесом, живым богом язычников, ступающим по земле. Многих таких сожгли, когда дикие пущи Ведды превращались в Старшую Лендию.
Якса понял, что каменные стены были оградой, за которой люди прятались в тяжелые времена от бесов и стрыгонов из бора. Где жгли святые огни, отгоняющие зло. Первый из идолов, с рогом в руке, выглядел как Свантевит. Второй был посвящен Волосту – мрачному, страшному, горбатому, словно вепрь, что поднялся на задние ноги. Стоял он напротив третьего – с мечом – наверняка идола Грома, заклятого врага Волоста.
Было их больше, но те, что постарше – уже пали, как пала во прах старая вера. Остались от них снежные пригорки и пустые каменные глаза, глядящие в пространство. Грубо вытесанные ладони, сжимающиеся на рогах и рукоятях мечей.
Пониже, как это обычно бывало с идолами, шли резы и рисунки. Неровный круг, на нем – четырехугольный храм, огромный олень, ударяющий в него рогами. Грубые фигуры людей, прячущихся в контине. И странный безголовый гигант меж двух деревьев, держащий в руке людские изображения. Божество старше, чем боры, леса и горы.
Якса даже застонал. Вдруг он понял, что ему совершенно не холодно. Но Княжич обливал горы светом, а это значило одно: подступал мороз.
Он замерзал. Волосы, давно не стриженная борода и отросшие усы его были белыми, он костенел, почти не мог уже двигать ногами. В теле чувствовал сонливость и слабость.
– Есса! Огонь!
Необходимо было его развести. Сейчас, немедленно. Сюркотта и рубаха, хоть и высохшие уже, не защищали от жестокого горного холода, от которого лопались деревья, крушились скалы.
Рука его опустилась к поясу, за мешочком с огнивом…
Вернулась пустой. Он все оставил около огня! Ну и… и что теперь?
Закопается в снегу – замерзнет. Зароется в листья – тех не хватит, чтобы полностью в них зарыться, да и где их искать под снегом! Ветки не защитят от холода. Значит…
– Помогите мне… – простонал он в сторону старых богов. – Дайте знак. У вас есть шанс.
И тогда он что-то заметил. Дупло в стволе большого бука. Небольшое, освещенное Княжичем.
Что-то белело там. Окостеневший, едва двигаясь, он подошел ближе, разгреб снег.
Увидел костяное древко копья, старого, но хорошо сохранившегося. На нем все еще был наконечник – тупой, железный. И еще ремень – солидный, прикрепленный к рукояти. В дереве было спрятано оружие. Костяные топорики, поросшие мхом каменные ножи.
Он вынул копье и прижал к телу. Зажмурился. Зачем ему это оружие? Замер в холодном свете Княжича: тот казался красивым только на равнинах Лендии! Конец… Разве что… Но у него уже не было сил.

5

На следующий день какую бы, казалось, тропинку или дорожку он ни выбрал, та вела его вниз, по восточному склону Громника. Снега было меньше, потоки, стряхнув ледяную корку, шумели, над гребнем скальных вершин летели облака – вверху бледные, внизу синие, как обещание близкой вьюги.
Якса шел с ножом за поясом, в руке держал копье с костяным древком, которое он забрал в контине на верхушке горы. Плечи его покрывал смердящий кровью плащ из шкур снежных гиен. Утром, в свете нарождающегося дня, он уже не мог вспомнить, откуда у него взялись силы, чтобы ночью убить тварей копьем Грома, приманив собственной кровью под стену: пробивая, вытягивая наверх, потом ошкуривая ножом, греясь в их крови и теплых внутренностях. В конце же, укрывшись шкурами, он спрятался от мороза в найденном дупле.
Узкая, глинистая, пробивающаяся из-под снега тропинка спускалась к смешанному елово-смерековому лесу, полному камней, папоротника и колючего терновника. Справа гора круто обрывалась в пропасть, заросшую внизу чащобой, продернутую серебром нескольких водопадов. Якса шел медленно, чувствуя, что раны мешают ему не так сильно, как голод, скручивающий внутренности и желудок; от голода этого кружилась голова и подступал холод. Вдруг он остановился.
Птицы! Те сорвались с деревьев точно по другую сторону распадка. Это был знак, что хунгуры идут по его следу, как гончие псы. Он был бы дураком, если бы думал, что избавился от них после всего случившегося…
В одном он был уверен: на широких деревянных седлах у хунгуров есть переметные сумы с едой. И в этот момент было не важно, что там у них только твердые смердящие полоски сушеной баранины. И баклаги с кумысом.
Чтобы объехать пропасть, им нужно было двигаться примерно четверть дня, прежде чем они оказались бы в лесу. Он мог убегать или…
Долго раздумывать не пришлось.

6

След был слишком отчетлив: на мокром снегу отпечатались продолговатые ямки, сбоку иной раз появлялись углубления, словно бы идущий чем-то подпирался, а может, приседал, тыча в миг слабости в землю рукой.
– Конец ему, – прохрипел Булксу, рассевшийся в широком седле на спине пестрого хунгурского конька с широкой башкой и густой, коротко постриженной гривой.
– До сумерек он будет наш, – проворчал Глеб.
– Не похваляйся заранее! – ответил Булксу.
Лель закусил губу. Ехал, бледный и напряженный – но рука, державшая кожаные вожжи, чуть дрожала.
– Багадыр! Багадыр! Там, – Гуюк показал вдруг вперед. – Смотрите!
– Проверь, чего ждешь?!
Хунгур ударил коня, который перешел на тяжелый галоп. Это уже увидели все – тропинка входила в лес меж деревьев, где среди камней был холмик. Что-то там лежало – клочья одежды, тряпки, торчал кусок меха. Снег был стоптан, может, раньше там шел бой.
Что это было – Гуюк не успел им сообщить. Едва подъехал к тряпкам, они услышали хруст и треск. Хунгурский конь вдруг странно подпрыгнул, развернулся влево, назад – и бросился наутек.
Он сумел, а вот всадник – уже нет! Из зарослей, между трех сросшихся буковых стволов, выстрелила гнутая ветка, увенчанная белыми шипами. Развернулась, воткнулась Гуюку в бок – глубоко, жестко, выбив хунгура из седла!
– Мате-е-ерь! – орал раненый. – А-а-а-а! Не-е-бо-о-о! А-а-а-а!
Выл, словно волк, хрипел, лежа на снегу, трясся от боли, насаженный на костяные наконечники, вбитые в гибкую расщепленную ветку, которую согнули между стволами. Достаточно оказалось просто порвать натянутую нить…
– Смотреть под ноги. Якса кусается, даже когда стоит в шаге от смерти! Слоокарий…
Старый хунгур соскочил с коня, осторожно подошел к раненому, бьющемуся на земле Гуюку. Сперва
внимательно осмотрелся вокруг – потыкал в снег, развернул листья. Потом приподнял окровавленную голову раненого.
– Помоги-и-ите! – дышал хунгур. – Уми-и-и…
Слоокарий покачал головой. Булксу холодно улыбнулся.
– Не будет из этого толку. Отдайте Матери-Земле, утешительнице.
Слоокарий потянулся за саблей, но Булксу вдруг ударил его нагайкой в грудь.
– Лель, давай.
Руки молодого хунгура затряслись.
– Не слишком ли рано для испытания? Это ведь, в конце концов, наш.
Гуюк пытался приподняться с земли, но не мог, на губах его вздувались и лопались кровавые пузырьки.
– Просто снимите его!
– Ничего не даст. Он только замедлит погоню. Видишь, как он страдает? Прикончи.
– Я… – Лель медленно сошел с седла. – Почему я?
– Потому что ты мягок, как хорошо выделанная кожа. Потому что кроме охоты с соколами и облавами на дикого зверя у тебя нет никаких мыслей и умений. Потому что зовут тебя чудаком – из-за твоей привычки обниматься с мужчинами. Потому что твой отец приказал сделать из тебя хунгура. И я, Булксу, стану его слушать, пока Великий Конь вращает небосвод.
Лель одним движением добыл саблю. Но не ударил. Стоял нерешительно. Лица хунгуров были непроницаемы, словно боевые маски язычников.
– Его дыхание – это боль, с каждым мгновением его страдания лишь растут, – Булксу харкнул и сплюнул кровью. – Хороший каган должен знать, что смерть – это милость.
Гуюк умирал и хрипел, бился, насаженный на колышки, плевался кровью.
Лель поднял оружие, блеснул клинок.
Треск и хруст!
Клинок воткнулся в спину лежащему, от затылка, пошел в сторону сердца. Гуюк напрягся, затрясся. Замер с открытыми глазами, глядя на Леля.
За спиной его стоял Глеб. Выдернул меч, вытер о кафтан мертвого.
– Уверенный удар, а ведь в Лендии тебя зовут Жужелицей, – прохрипел Булксу.
– Для тебя, хунгур, я Глеб из Дреговичей.
– Ты был витязем, слугой князя. Если захочет великий каган и я, который тут его представляю, будешь ползать на брюхе, словно раб!
– Что-то ты долго болтаешь, а время бежит.
– На коней. Едем в лес, а там, далеко от дороги, может оказаться побольше таких ловушек. В колонну, дети мои.
– Езжай первым. Интересно, кто будет следующим?
– Полагаешь, что сам ты вернешься целым и невредимым?
– Я не для того, чтобы полагать. Ты тут вождь, великий хунгур. Веди.
– В лес!

7

Якса спрыгнул с дерева. Сквозь завесу березовой листвы, прямо на затылок и спину хунгура. Конь – небольшой, кряжистый, мохнатый – даже заскулил, валясь на бок под тяжестью двух всадников.
Противник охнул, пойманный врасплох. В седле он казался господином степи, но лес был для него как деревянная клетка, полная деревьев, листвы и гибких, будто змеи, веток. Якса придавил его к земле, протянул ножом по горлу – слишком неглубоко – хунгур захрипел, крикнул коротко. Схватил лендича за шею.
Ошибся, потому что враг вскинул руку с ножом, ударил: раз, второй, третий. Кованый и закаленный клинок прошел сквозь кожаные пластины легче, чем меч.
– У-у-уххх! – выдавил умирающий.
Якса захлебнулся слюной, хватка умирающего сбивала дыхание, выжимала душу из тела. Но ослабела, когда клинок добрался наконец до сердца хунгура.
Якса вставал, чувствуя головокружение, задыхаясь обессиленно. Противник хрипел и трясся, не желая быстро уходить из этого мира. Якса вытер клинок ножа о наброшенный на себя мех гиен, сунул оружие в ножны. И, покачиваясь, двинулся к коню.
Хунгурский скакун стоял под деревом, устремив неподвижный взгляд на человека. Мужчина ухватился за ременную узду, хотел поставить окровавленную ногу в стремя, но животинка отступила и зафыркала.
– Спокойно, спокойно, маленький… Все хорошо… Все хорошо! – говорил Якса хриплым монотонным голосом. Наконец конь успокоился, дал похлопать себя по шее. Лендич поднял ногу, поставил ее в стремя, оттолкнулся раз, другой, с трудом втянул себя на деревянное, твердое, будто камень, седло, покрытое только необработанной кожей. Искал правое стремя как слепец, натягивая узду. И едва нашел – погнал галопом, потому что не было времени!
Выехал из леса на открытое пространство – заросший луг среди горных склонов, спускающийся к следующей полосе леса. Якса скорее почувствовал, чем увидел, как из-за деревьев выезжает несколько серых и бурых фигур, услышал крики, мягкий топот копыт по мокрой земле.
– Ук! – кричал высокий, костистый хунгур. – Вперед!
Якса застонал, почти слетел в безумной гонке к очередному буковому лесу, пролетел пригорок, ворвался на едва видимую тропку, перескочил обомшелый ствол, загораживавший дорогу. Стрела свистнула среди деревьев, посланная куда придется. Якса склонился в твердом седле, что было сил удерживаясь на конской спине. Хунгуры летели вслед легко, красиво, словно приросши к крепеньким лошадям. С луками в руках, один с угургой – шестом с петлей; этот был самым быстрым, мчался вперед, как безумный.
Они пролетели сквозь лес, выскочили на следующий луг, где белели остатки тающего снега. И тогда из-под копыт выстрелило что-то серое. Щель: узкая, в блестящей серебристой пене потока, обрамленная камнями, изломанная, словно молния, блеснувшая в серых тучах.
Якса крикнул. Ударил коня лодыжками. Не перепрыгнул бы пропасть, если бы не слепая судьба. Стрела свистнула в воздухе и, как и целился Булксу, воткнулась хунгурскому коню в широкий зад, подстегивая его лучше, чем любая нагайка.
Конь, ошалев от боли, прыгнул вперед, вытягивая ноги, оттолкнулся задними от самого края расщелины…
На миг казалось, что – не получится… Что полетит в ущелье, на гниющие среди камней стволы деревьев, торчащие в небеса сухими, острыми обломками сучьев.
Приземлился он на самом краю: вниз посыпались мелкие камешки. И помчался дальше – прямо в леса.
Кони хунгуров останавливались на краю обрыва. Замирали, выставив ноги, чуть не зарывшись мордами в снег и землю. Затанцевали на месте, нахлестываемые нагайками и проклятиями всадников.
Хунгурский конек под Яксой мчался вперед, потом несся, потом просто шел. Все медленнее, по мере того как рана в заду болела все больше, а железный наконечник стрелы раздирал мышцы. Он начинал идти боком, притормаживал, задыхался; пена капала из-под подпруг и кожаных ремней узды.
На поляне среди вековечных дубов и буков Якса спрыгнул с седла. От слабости у него кружилась голова; он не сумел устоять на ногах, пал на колени, оперся расставленными руками. Ждал, дыша и постанывая, пока уйдет слабость, вжимавшая его в ковер мокрых листьев.
Сумел справиться, не выпустил поводьев. Натягивал их, поднимался, шел к коню. Как ни странно, тот не был спокоен. Пятился, махал головой, стриг ушами, словно ему не нравилось здесь. Якса с трудом потянулся к переметным сумам, висящим на передней луке седла. Расшнуровал их трясущимися пальцами, чувствуя внутри полоски сухого мяса. По другую сторону висела баклага с кобыльим молоком.
Он вынул первый кусок еды, как раз нес его ко рту, как вдруг конь фыркнул, прижал уши к голове, отпрыгнул, дергая поводьями.
Волосы на голове у беглеца встали дыбом. Позади себя он услышал шелест; что-то тяжелое перло сквозь чащобу, по сухим листьям и травам. Выпустив мясо из рук, он отпрыгнул влево, желая заслониться конем, но тот вырвался, развернулся на задних ногах, готовый к бегству.
Не успел! Сверху на него пал удар когтей, разодрал спину, сломал хребет, придавив к земле, повалив на правый бок, выпустив внутренности… Якса крикнул, когда увидел, что´ расправилось с конем, что´ вынырнуло из лесной чащобы, хотя с тем же успехом оно могло бы выйти из-под земли или упасть с веток!
Он развернулся и убежал. Просто не мог сделать ничего другого. Позади слышал ржанье погибающего коня, хруст раздираемой шкуры. А потом – скрип и шум, когда это нечто закончило драть конский труп и бросилось сквозь кусты за Яксой.
Якса бежал, бежал, бежал, спотыкаясь. Запнулся о корень и упал. Сам не знал, куда уходить – только бы подальше от этого места, только бы вниз, прочь от усеянного скалами хребта, остатком сил вознося молитвы Ессе, чтобы он вывел его из этих проклятых хребтов на подгорья и дальше на низины, в степь…
Единый услышал. Вдруг чащоба расступилась, земля убежала из-под ног. Под собой Якса увидел море высоких крон елей и смерек – бескрайнее, растянутое до невысоких взгорий и широкого горизонта…
Он упал, воя, полетел по склону. Уж лучше так, чем погибнуть наверху. Лес поглотил его крик боли и звук падения.

8

Кони не желали идти дальше вглубь чащи, полной толстых, с растопыренными ветвями грабов. Чувствовали смерть или ловушку, потому что в центре пустого пространства лежал мертвый конь с высоким деревянным седлом на спине.
– Не люди, – прошептал Глеб. – Совет на четыре гривны. Волки или новая ловушка?
– Ш-ш-ш! – Булксу приложил палец к губам. – С коней! Окружить поляну! Бортэ, остаешься на страже!
Самый младший, с гладкой, будто у девушки, кожей, согнулся и подхватил поводья коней. Хунгуры ловко спрыгивали на землю; почти бесшумно двигались по серому ковру сухой листвы. Рассыпались в лаву, исчезая между деревьями, – серые, едва видные фигуры с луками.
Булксу и Глеб осторожно выглянули из-за шершавого ствола. Тела Яксы нигде не было видно; на поляне лежал только конь – с распоротым брюхом и почти оторванной головой.
– Какой зверь сделает такое? – пробормотал Глеб. – Нельзя расходиться…
Булксу дал знак, один из хунгуров побежал на разведку: склонясь, будто серый пес, к конскому трупу. Осматривал, нюхал, проверял. Наконец махнул – к югу, к деревьям.
И тогда раздался крик: сперва короткий, сдавленный; повторился, понесся эхом, превратился в хрип, погас в чащобе. Они слышали только глухой повторяющийся стук, ляп, ляп, бах, бах, словно большие капли дождя или камешки падали на глинистую землю.
Шиги дал знак: показал налево, саблю уже держал в руках; Булксу широким жестом послал вперед остальных: те пошли, перебегая от дерева к дереву, словно подкрадываясь к зверю на охоте. Глеб шел следом, неловкий, тяжелый в клепаной броне, с мечом и щитом.
Хунгуры встали у подножья граба, на земле, орошенной кровью. Тут лежал мертвый, разодранный почти напополам Слоокарий. Вытаращенные глаза остекленели, одна рука валялась шагах в пяти от тела. Что-то его попросту… порвало на куски – как печеного каплуна на пиру…
– Небеса-а-а, – простонал Шиги. – Мангус… Мангус это сделал. О-о-о, багадыр, зачем ты приказал нам идти по следу Яксы? За что использовал нас, словно дрова на растопку?..
– Сказал каган, – прохрипел Булксу, плюясь кровью, потому что легкие его стали уже как два дырявых меха. – Тем, кто станет чинить насилие, отрубите головы. Тем, кто будет слишком горделив, – рассеките грудь. А тем, Шиги, кто слишком громко болтает, вырвите языки!
Вопль – ровнехонько за их спинами. Крик, отчаянный голос.
– Багады-ы-ыр!
Хруст, треск, заставляющий спрятать голову в плечи.
Они молниеносно обернулись, руки натягивали луки, хватали обтянутые шкурой рукояти сабель и тесаков.
Кутулук – тот, что остался сзади, – лежал на ковре золотых листьев, окровавленный, с неестественно вывернутой головой, словно собирался взглянуть на собственную спину, сломанный, будто кукла, некоей неизвестной силой.
Ничего не было видно. Только огромные, устремленные в небеса, разделяющиеся при земле на несколько стволов грабы. Тихий, спокойный лес, наполненный смертью.
– Где он?! – в отчаянье крикнул Лель.
– Див! Див! – кричали остальные хунгуры. – О Матерь! Его не победить оружием!
– Молчать! – Булксу ударил нагайкой ближайшего воина по спине. Сил уже не хватало, и он едва стукнул воина, вместо того чтобы повалить. – Осмотреться… х-х… – захрипел он, давясь, кашляя, постанывая.
И вдруг раздался сильный, решительный голос Глеба:
– Он в грабах. Входит в деревья! Будьте внимательны!
Что-то шевельнулось в расходящемся на пять отростков стволе. Как из гнезда, оттуда вынырнула покрытая мхом фигура, деревянный болван, протягивающий растопыренные руки сучьев, безголовый, раза в два выше человека, будто грубо вытесанный топором, сохраняя только видимость человеческого существа.
– Древесный бес! – рявкнул Глеб. – В кучу, не убегайте!
Тот шел на них, а когда свистнули стрелы – бежал. Лель промазал, но две перистые стрелы воткнулись в кору, пробивая тело твари.
Вместо того, чтобы мчаться прямо, тварь прыгнула в сторону, подбежала к стволу граба, нырнула в него, исчезла, словно сделавшись частью огромного дерева!
– Он выйдет из другого! – крикнул Глеб. – Смотрите вокруг!
И вдруг он исчез – убежал! Погнал к лошадям! Оставил их!
– Гле-е-еб! – прохрипел Булксу, похожий на живой труп. – Убейте его! Давайте!
Сам схватил лук, натянул. Послал стрелу в чащу. Тщетно – витязь уже скрылся в лесу.
А из обомшелого ствола дерева слева тихо вынырнул широкий, толстый бес. Из другого ствола! Из другого раздвоенного граба, ровно как и предсказал убегающий Глеб.
Хунгуры с воплями разбегались; успели послать в цель только две стрелы. Углук кинулся на беса с саблей в руках. Кричал и выл, словно несся на коне по степи. Достал кривым клинком толстое округлое тело; с тем же успехом он мог рубить дерево – на коре возник лишь длинный узкий след. Безголовый великан ткнул хунгура в бок деревянными когтями, отбросил кричащего и истекающего кровью, и двинулся прямо на онемевшего Леля. У того из дрожащих рук выпал лук, глаза сделались круглыми, как луны. Лесной бес шел: жуткий оживший ствол, фигура, слегка похожая на человека; из языческих времен, когда испуганные волосатые люди в шкурах оставляли ему привязанные к деревьям жертвы.
Булксу послал стрелу прямо в верхнюю часть ствола, в утолщение, из которого вырастали две конечности толщиной с дубовые сучья. Лель заорал, развернулся, споткнулся и упал, прикрывая голову руками.
И тогда свистнула стрела. Раз! Воткнулась в спину деревянному чудовищу. Не такая, как раньше – потому что горящая.
Снова свист, удар. Пламя ползло по спине страшилища.
Третья стрела! Четвертая! Огонь охватил верхнюю часть беса, пламя поднималось все выше.
– Ты его не получишь! – завыл Булксу.
И прыгнул с саблей, становясь на дороге у создания.
Не пришлось. Бес запылал вдруг, словно высушенный ствол дерева, выстрелил искрами, дымом, жаром.
Тварь зарычала, прыгнула, помчалась между деревьями.
Позади стоял Глеб с луком убитого ранее Слоокария. Целился последней горящей стрелой.
– Убегайте! – крикнул. – Он вернется! Погасит огонь. К лошадям!
Бес с шумом мчался к лесу, разбрасывая искры и угли. Нырнул в деревья, оставляя после себя удушливый смрад. В воздухе звучал только жуткий стон раненого Углука.
Они не стали за ним возвращаться. Не остановились, пока не добрались до перепуганных, рвущих поводья лошадей, которых с трудом удерживал бледный Бортэ.
Они уже не оглядывались. Осталось их только пятеро, считая Глеба.

9

Он упал на дерево, ударившись о ветки, мало что уже слыша и видя. Просто чувствовал, как рушится, обдирая руки о шершавую мокрую кору. Как стукается обо что-то твердое, что прогибается под ним. Ногу прошила жестокая боль, почти отправив его в беспамятство. Он не знал, сколько так сидел – раскачивался с ободранным, прижатым к стволу лбом, в нескольких стопах над землей.
Снова левая сторона тела; уже пострадавшая, на всякое усилие отвечающая жаром муки. Левое бедро было пробито обломком ветки, что косо торчал вверх – сухим, старым. Не навылет, но застрял глубоко. Якса чувствовал, как из раны сочится кровь.
Он не высвободится, не сумеет, останется так, пока не победит его слабость, будет сидеть на ветке, с головой, опертой о ствол. Много лет спустя кто-то найдет его скелет, высушенный труп, чьи глаза выклевали птицы…
У него уже не было сил. Он буквально ничего не мог сделать. Не хотелось жить, не то что пытаться двигаться, дергать ногой, чтобы сняться с обломка, освободиться. Выжить.
Силы он собирал как последние капли крови – все в левую часть тела, в левую руку. Ухватился за сук, уперся в него, десницей искал точки опоры на стволе, потом пытался упереться спереди.
Шевельнулся, завыл от боли. Ничего не получится. Ослабленная шуйца, горячая и простреливающая болью, вообще не могла помочь телу. Конец, поражение.
А кровь медленно вытекала: кап… кап… кап… отмеряя последние минуты жизни.
Он потянулся к поясу и вынул нож. Попытается по-другому. Воткнет клинок в ствол, под углом, найдет точку опоры, повиснет на нем на двух руках…
Вынул нож, схватил трясущимися пальцами. Ткнул раз, другой, третий, вслепую, под кору, пока не почувствовал сопротивления.
Тогда повис всей тяжестью на роговой рукояти. Дернулся отчаянно.
Завыл. Как волк. Потом только рычал, потому что сил не осталось.
Все напрасно, пробитая нога была как в клещах. Нельзя было развернуть ее в сторону, потому что это означало бы нешуточные мучения, а острый обломок дерева разворотил бы ему тогда все мышцы. Может – так? Может, правой рукой за рукоять ножа, а левой – оттолкнуться от ствола?
Пошло, пусть даже ценой мучений. Нога шевельнулась, потекла кровь; он дернулся, как птица, забился.
Вдруг потерял равновесие и завалился на бок! Почувствовал, как что-то в прямом смысле раздирает ему бедро, и упал, развернувшись в полете, ударился спиной о мох – к счастью, с небольшой высоты.
Дышал.
Снова беда – почти поражение. Нож остался на дереве, высоко над головой. Он потерял последнее оружие.
А когда взглянул вправо, то увидел огромную белую башку с желтоватыми потеками. Пасть, наполненную торчащими, кое-где обломанными клыками, пасть куда и трое людей поместились бы: оскаленная, неподвижная.
Что он мог сделать? Просто улегся поудобней и ждал.
– Иди и возьми меня! – прохрипел. – И закончи быстро.
Но тварь ничего не стала заканчивать – и даже не стала начинать.
Оставалась неподвижной, с ощеренной пастью, спокойная, тихая, потому что лежала тут долгие годы, столетья, умерла эоны назад.
Якса наконец поднялся, едва живой. К старым ранам добавилась новая. Он перевязал бедро куском, оторванным от сорочки, которая уже уменьшилась до того, что едва прикрывала худой живот. Чтоб их всех бесы взяли, он не мог идти. Нашел раздвоенную ветку, подперся, захромал. Как-то да пошло. Скорее хуже, чем лучше.
Чудовище все еще смотрело на него неподвижным взглядом, слепыми дырами в черепе, погруженном в палую листву, обросшем диким хмелем.
Скелет был большим, длинным – тянулся огромный хребет, вздымались дуги ребер, короткие, едва видимые лапы скрывались в земле.
Змий. Древний владыка земли, король древних людей, во времена такие старые, что о них не писано было ни на пергаментных свитках, ни в кодексах. Века тьмы, когда подобные ему чудовища правили людьми как боги, пока против них не взбунтовался Доман и великие герои, выбив их вместе со змеиным пометом до последнего. В глазнице у чудовища занозой торчало копье, оплетенное колючей ежевикой. Слишком тяжелое для Яксы; оружие древнего богатыря, большое для обычного, слабого человека.
Якса же хромал дальше, упрямо, без передышек. Склоны становились все более пологими. Он покидал Круг Гор, опоясывавший Младшую Лендию с востока, спускался на равнины, в степи, что тянулись до самого горизонта, откуда годы назад пришел хунгурский потоп, перелился через перевалы, уничтожив рыцарей на Рябом поле и закончив резней под Вратами Монтании и над Санной, превратив свободных лендичей в слуг и рабов кагана. Дальше тянулась только бескрайняя степь. У подножья Круга лежали земли Подгорицы – небольшого вассального княжества, чьи господари некогда целовали перстни королей, принося клятву за клятвой, пока не пришла погибель. Это было небольшое, опасное, никчемное государство изгнанников и пастухов.
Якса шел к равнинам, выбирая едва видимые тропки. Раз он остановился, увидев в лесу яму, полную костей. Должно быть, людей похоронили тут давно, но он не верил, что это работа змия. Останки, особенно черепа, имели гладкие ровные разрубы от меча или тесака. При скелетах не было никакого оружия, остатков одежд, даже сорочек. Ограблены донага. А значит, убили их люди.
Он сошел на луга перед лесом, одинокий, опираясь на палицу, словно распоследний языческий идол, и вдруг увидел коня.
Снова подумал, что это конец, что через миг из лесу покажутся хунгуры на своих крепких ловких коньках.
С петлями на шестах они протанцуют свой обычный танец вокруг жертвы; потом бросятся, чтобы его схватить, и нужно будет помешать им в этом. Дать себя убить, чтобы не страдать перед смертью.
Но конь был один-одинешенек. И куда крупнее, чем хунгурские лошадки. Каурый, но посеребренный. Он просто пасся в траве, а когда Якса приблизился, то вскинул голову, взглянул на него и тихо, легонько заржал.
Это была наилучшая музыка, какая могла раздаться из конской глотки как приветствие человеку.
– Перун, – прошептал Якса. – Откуда ты здесь?
Седло все еще было на спине жеребчика. Поводья порвались, но наголовник еще держал удила во рту у коня. Беглец почувствовал, как ему на глаза набегает влага. Конь вернулся… Прошел горами, исхудавший, окровавленный, в грязи, с репьями в хвосте.
Но – стоял тут.

10

Они съезжали с гор прямиком в степь. Перун шел быстрым шагом на поводьях, сплетенных из тряпок: свез Яксу в подгорье, к большим холмам, растягивавшимся до самого горизонта. Проходил овраги, шел долинами речушек, что стекали с вала рваных, зубчатых горных граней.
В степи под Кругом Гор все еще стояла горячая, желтовато-бурая поздняя осень с солнцем, выжигавшим травы и молодые деревца. Тишину разрывали только мерные удары конских копыт.
Боль не так досаждала Яксе, как голод. А тот даже не рвал уже внутренности. Просто вызывал тошноту, так что всаднику приходилось перевешиваться в седле и стонать, согнутому, поскольку в желудке оставалась только вода и больше ничего. Он чувствовал холод, порой его трясло, он завертывался в клочья сюркотты, горбился в седле, но не помогало ничего. Если бы имелся у него при себе хотя бы плащ из снежных гиен…
Был вечер, когда он сперва почувствовал кислый запашок дыма, а потом увидел одинокое жилище. Спрятавшееся между двумя плечами горы, поросшими сорняками, ежевикой и терновником. Каменистая тропинка вела к подворью; к хате, крытой камышом, из-под которого сочился дым. Рядом он увидел ограду, за ней – отарку овец. И только людей не было нигде видно.
Он подъехал медленно, внимательно осматриваясь. Тишина. С трудом сполз с коня и привязал его к жерди. Рука непроизвольно потянулась к левому боку, но он только невесело улыбнулся, поскольку у него не осталось ни меча, ни ножа: все оружие пропало, даже щит. Наверняка тот сейчас везли как трофей его преследователи.
Безоружный, он постучался в хату. Ему никто не ответил, дверь была открыта и подперта колышком. Он уже шагнул внутрь, когда вдруг снизу, из дыры под стеной, выскочила серая фигура. Сперва Якса подумал, что это большая собака. Потом, уже отпрыгивая и заслоняясь рукой, распознал человека. Большого, настолько уродливого, заросшего и бородатого, что тот едва напоминал человеческое существо.
Незнакомец не достал беглеца. Лишь дернулся, когда в рывке остановила его конопляная веревка, привязанная к железному обручу на шее. Тянул корявые лапищи к лицу пришельца, мотал ими и выл… бессильно, как собака, от которой сбежала добыча.
Как его описать? Сгорбленный дуболом с большими лапищами, грубые черты лица, толстые, с кулак, надбровные дуги, уши – словно крылья нетопыря; на самой маковке – щетинистый клубок черных волос… Если бы не голос, можно было бы принять его за стрыгона или за уродливый лесной приплод Волоста.
Якса повидал слишком много врагов, чтобы бояться безумца. Ему было все равно. Он вошел в дом, боком переступил высокий порог, склоняясь, поскольку вход был довольно низок. Внутри встретил его смрад курной хаты, вонь шкур и дерьма. Сбившиеся в углу ягнята жалобно бекали. На лавках лежали шкуры, а в углу… Очаг, тлеющий на красных угольях огонь в углу вылепленных из глины стен. Стоял на нем прокопченный глиняный казанок. А в нем…
Якса пал на колени и открыл крышку. Внутри была горячая похлебка. Он искал ложку, наконец увидел ее на лавке – деревянную, грубо выструганную. Схватил трясущимися руками и тогда…
Что-то острое коснулось его шеи.
– Чужак! А ну стой! Не двигайся! – произнес хриплый голос.

11

Для Яксы все эти голоса доносились будто из-за стены. Важным был только сырный суп и ложка в руке. Он уже подносил первую ложку ко рту, когда кто-то одним сильным ударом выбил у него еду, отталкивая в сторону. Котелок опрокинулся, суп плеснул на угли. Зашипело, вонь хаты забил кислый дух, а беглец увидел новых преследователей.
Еще пару месяцев тому назад он бы не дал за них и малого битого скойца. Троица, больше похожая на волков, чем на людей. Кривой горбатый уродец, с подбородком, втиснутым в грудь. Большой детина, который тыкал в него рогатиной: Якса с удивлением отметил в его чертах сходство с неразумным узником на веревке. Почти такая же продолговатая грубая голова, большие надбровные дуги, огромные уши и черная копна волос, венчающая уплощенный череп. То, что его не держали на привязи, как братишку, не означало, что он не опасен. Сзади на чужака таращилась некрасивая грязная девка в старой камизе. Сидела на лавке и тряслась от вида пришельца, будто дикарка из леса.
– Я всего лишь путник, – простонал Якса. После такого долгого бегства по диким местам даже слова складывались с трудом. – Я ничего вам не сделаю. Дайте мне поесть. Я заплачу.
– В плохое место ты попал, чужак! Там, – бородач мотнул головой на дверь, – это твой конь?
Острие рогатины уткнулось беглецу в шею. Грубое лицо дурачка не выражало совершенно ничего.
– Мой. Можете взять седло и сумы…
– Этот конь слишком красивый, чтобы оставить тебя в живых.
– Оставите мне жизнь – получите дополнительную награду за еду и отдых.
– Серебро, даже если оно бито в Лендии, значит тут меньше коня, оружия и еды.
– Что, я не выгляжу человеком благородного сословия? Я стою побольше, чем вся ваша паршивая хата. Подумай об этом, незнакомец.
– Брешешь. Ты не рыцарь. Ты беглец и изгнанник, наверняка еще и конокрад. Самая большая цена – это твоя голова. Если я отнесу ее нашему бану. Где твой рыцарский меч, достойный господин лендич? Где остроги?
– Девушка, хоть ты обратись к их разуму, – сказал Якса девке, которая сидела скорчившись на лавке. – Я не знаю, отец это твой, брат или полюбовник, но лучше бы вам отпустить меня с миром. Если идет за мной погоня, то она попадет сюда, и тогда, девка, плясать тебе на раскаленных угольях.
– Она не слушает чужаков, – прорычал бородатый. – А я не боюсь ни бесов, ни лендичей, ни погонь.
– Страх облагораживает человека.
Девка сплюнула с презрением, глядя Яксе в глаза. Улыбнулась, словно дурочка. И только теперь Якса заметил живот, выпирающий из-под сорочки. Предпочел не задумываться, заделал его тот заросший козлина или один из двух смердящих дурачков.
– Если ты бан или жупан, то наверняка человек с благородной кровью, – хрипел бородатый. – Выпустим ее из тебя маленько, проверим. Сосо! Бей! – рявкнул он на великана.
Мерзкий, словно чирей, парняга размахнулся; ткнул рогатиной Яксе в грудь.
Но не успел… В уши им вдруг ударил вой оставшегося на привязи дурачка.
Свист стрелы. Та воткнулась в спину Сосо – под левую лопатку.
Гигант зарычал и подпрыгнул.
Свист, свист! И еще один.
Стрелы ударили одна за другой. В середину спины, в бок!
Гигант зарычал, завыл, вскинул рогатину.
И опустил ее, упав. На пороге, будто волки, появились фигуры хунгуров. Кочевники ворвались в хату, отбросив луки, с саблями, с тесаками и кинжалами. Дикие смуглые морды с раззявленными ртами, жирные волосы, раскосые глаза – без выражения, как у животных.
Кудлатый затрясся. Видя превосходство врага, пал на колени. Ударил челом, как видно, хорошо понимая, что у новых хозяев Лендии, Дреговии и Подгорицы уши на ногах.
– Багадыр! Багадыр! – выдавил он. – Мы его поймали, схватили, придержали… Для вас.
Через порог переступил высокий, худой, старый хунгур в стеганом кафтане и короткой деэле с соболиным воротником. Со шрамом, что был как продолжение рта. Он вырвал из-за пояса длинную, тяжелую нагайку.
– Станем верно тебе служить! – стонал подгорянин. – Что убили – это ничего… он все равно был дураком! Не нужен он мне, за миску еды его держал.
Свистнула жестокая сегментированная нагайка. Кудлатый свалился на глинобитный пол, словно пораженный молнией.
– Шиги! – крикнул хунгур. Указал кнутом на лежащего.
Крепкий воин перескочил через порог. Схватил лежащего; бил чеканом и саблей. Пинал, лупил верещащего, воющего разбойника, хотя тот пытался доползти до двери, к порогу. Когда был уже у самых кожаных сапог Булксу, хунгур ухватил его за ноги – оттянул на середину комнаты, оставляя красный след свежей крови.
– Девку… берите, – хрипел с болью бородач. – Ваша… Меня только оставьте…
– Шиги! – приказал Булксу хунгуру. Они понимали друг друга без слов. Воин уселся кудлатому на спину, потянул за черные вихры, вздергивая вверх его окровавленную голову
– Лель! Прикончи его! Во имя Матери-Земли!
– Я?! – простонал побледневший юноша. – Может, по…
Булксу одним движением ударил молодого по лицу твердой ладонью в перчатке из кожи жеребчика.
– Ты… Хватит уже! Добей!
Толкнул молодого и захрипел, плюясь кровью, почти согнувшись пополам.
Лель трясся. Но потянулся к левому боку, вынул саблю – медленно, неторопливо.
– У меня золото есть! – взревел подгорянин. – В углу хаты закопано. Берите!
Дрожащий Лель ударил его в шею жестоким железом! Убил не сразу – сперва только пустил кровь. Потом с отчаяньем, трясущейся рукой, добавлял: раз, еще и еще. Расхлестал горло, вены, залил кровью пол и себя.
А потом кинул саблю, прыгнул в угол, его били судороги. Вернулся через миг, вытирая рот рукавом катанги.
– Сде… лал, – простонал. – Сделал… О-о-ох, отче!
Бортэ и Шиги прыгнули под стену, где у очага сидел, привалившись к стене, грязный, ободранный, окровавленный Якса. Лицо его покрыто было черной щетиной. Подбритые по вискам волосы уже отрасли, почти падали на плечи.
– Якса Дружич, – прохрипел Булксу. – Столько усилий, столько крови и потерь.
– Стоило того? – холодно улыбнулся рыцарь. – Не печалишься ты, что стольких приятелей нет с тобой рядом, хунгур?
– Печалюсь о сыне, Якса. Он умер из-за тебя. А ты – живешь! Все еще живешь. Ну, теперь уже недолго. Лель!
– Что?..
– Возьми себя в руки! Скоро ты убьешь настоящего врага. И тогда станут тебя звать дарканом, благородным. Станешь мужчиной. Заковать его!
Булксу схватил лук, наложил стрелу, прицелился в Яксу. Бортэ выбежал из хаты, вернулся с деревянными дыбами. Подходил осторожно, но рыцарь прикрыл глаза. Ослаб, потерял много крови, был ранен и едва жив. Сил не оставалось.
– Помнишь это?! – завыл Булксу. – Ты был тогда маленьким. Должен был умереть на колу. Как мой сын. Я закончу все годы спустя. За Могке.
Вместе с Шиги он схватил Яксу, взял в дыбы его руки и голову. Да так и оставил – опертого о стену и каменное возвышение вокруг очага. Якса был настолько слаб, что только стонал. Лель всунул саблю в ножны, выпрямился.
– Странно убивать человека за поступки отца.
– Это не человек, это лендич. А значит – пес. Подлый и недобитый.
– Только негодяй всех считает псами, хунгур, – отозвался Якса.
– Твой отец, Милош, убил на Рябом поле кагана Горана Уст-Дуума. Не в битве, подло. И за это его сын, твой дядя, Лель, приказал вырезать весь род Дружичей. Мы выследили всех, развеяли с пеплом, пока не осталось от них ничего, только воспоминания, которые разнесет степной ветер. Мы убили его дядю и мать; их головы украсили Великую Юрту. Мы перебили женщин и детей, а беременным рассекали лона, чтобы те никогда не выпустили на свет проклятые плоды и предателей и никогда не смогли угрожать жизни кагана. И его сыновьям. И сыновьям его сыновей, и всем побратимам. Но этот, – он указал нагайкой на рыцаря, – последний. Он сбежал, когда был ребенком, из-за него я потерял единственного своего сына. Прятался по селам и лесам, но мы до него добрались. Завтра, Лель, тебя согреет его кровь. Заберите падаль, – он указал на труп кудлатого разбойника. – И этого тоже, – указал на великана. – Останемся тут на ночь.
Бортэ и Шиги схватили кудлатого за руки и поволокли к двери. И тогда на лавке что-то зашевелилось. Черноволосая грязная девка прыгнула к телу, принялась кричать, орать, лупить кулаками хунгуров, что волокли труп за порог. Когда она хотела выйти за ними из хаты, кто-то заступил ей дорогу. Сильная рука в кожаной рукавице схватила ее за кудри, ударила виском и щекой в деревянный косяк, а потом толкнула – на лавку. Девка стукнулась лицом об угол, свалилась на глинобитный пол, оставив на доске кровавый след. Вползла под лавку, словно это было самое безопасное место.
Тот, кто ее ударил – плечистый, бородатый мужчина, – вошел в хату, взглянул на Яксу, кивнул и обратился к Булксу.
– Благородный Лель убьет завтра Яксу, но голова его – моя. Помни, Булксу, каким был договор. Жизнь для кагана. Башка – для князя Дреговии.
Якса сплюнул.
– Двести гривен, – прохрипел Булксу. – Ты обменяешь достоинство на золото, Глеб.
– Достоинство дреговичей мы погребли на Рябом поле. Вы давно его из нас выдавили. Мы сделались такими же никчемными, как и хунгуры.
Булксу засмеялся, сел на лавку. Прокашлялся. Выглядел худо, глаза его блестели от жара.
– Голова Яксы принадлежит Лелю, дрегович. Проси, бей челом, может, он тебя и послушает. С завтрашнего дня он станет малым каганом. К нему обращайся.
Глеб улыбнулся, словно увидев плохую игру, отступил к двери, вернулся, держа в руке глиняный кувшин, поставил тот рядом с Булксу на лавку.
– Мед, – сказал. – Великие багадыры, выпьем за победу. Эти козоебы где-то украли целый бочонок. Так много, что нам до утра хватит. О, великий багадыр Лель, я стану пить за твое здоровье. И вы попробуйте!
Молодой хунгур с любопытством присел на лавку.
– Позовите всех! Бортэ! Шиги!
На его призыв пришел только второй. Улыбнулся и облизнул узкие, жестокие губы. Причмокнул. Булксу и Лель тоже не заставили себя долго упрашивать.

12

Якса заснул; сжался и прилег под стеной на глинобитном полу. Думал, что это смерть, и удивился, что та приходит так легко и что израненное тело наконец охватывает полное спокойствие. Он ошибался: разбудил его свет огня, жар, пышущий сбоку; кто-то подбросил дров в огонь, и красные отсветы разлились по комнате.
Хунгуры и Глеб пили; Лель и Шиги покачивались, шумели, перекрикивали друг друга на гортанном языке степи. Булксу сидел бледный и сплевывал кровью на пол; мед ему не слишком-то помог. Якса начинал уже догадываться, для чего Глеб, с его искалеченной мордой, подливал им в деревянные кубки, подлизывался к ним и подмахивал как мог. Поймав его взгляд, Глеб едва заметно кивнул. Да-а-а. Залили зенки. Восточные дикари пить не умели. Довольно и пары кубков меда или вина – любой лендич или подгорянин от них едва начнет покачиваться, – чтобы хунгур впадал в безумие. Бегал, кричал, шатался, порой нападал, но не был серьезным противником. Вместо того чтобы облагораживать, дар бортей и винниц навлекал на хунгуров безумие.
Шиги встал, схватился за саблю, тряхнул Булксу, который даже не обратил на него внимания.
– Уджи-и-ин! Где Уджин?! – завыл он. – Вы ее спрятали!
– Поищи под лавкой, дружок, – крикнул Глеб. – Бери ее, степной волк… Покажи, каков на вкус хрен воина светлейшего кагана.
И Шиги пошел. В угол, где под лавкой пряталась молодуха, побитая дреговичем. Пал на колени, хотел ее вытянуть. Кажется, та его укусила, потому что он крикнул, подпрыгнул, встал покачиваясь; схватил лавку за угол и отбросил ее в сторону, отбирая у девки последнюю защиту.
Хотя та выла нечеловеческим голосом, дергалась, он поволок ее на середину избы, схватил за волосы и ударил кулаком: в челюсть, а потом в левую щеку, так что щелкнули зубы. Толкнул под стену, развернул, дернул так сильно, что вырвал горсть кудрей. Цапнул за сорочку, разорвал сверху вниз, обнажая бледные дрожащие ягодицы. Прижал ее и принялся, посапывая, расстегивать сегментированный пояс.
И тогда Якса, лежавший под стеной, подбил ему ноги – изо всех сил! Хунгур крикнул, запутался в поясе и широких портках, свалился на бок, выпустил саблю, принялся переваливаться с боку на бок, с криком и налитыми кровью глазами. Молодуха прыгнула в угол, пробежала мимо очага, спряталась, натянула на себя шкуру.
А над Яксой встал Лель: шатаясь, пьяный, с горячкой в глазах. В руке его был чекан.
– Что я должен сделать завтра, сделаю сегодня… Да-а-а! Ты, лендич, верблюжий навоз. У… бью. А потом о-о-отрублю Булксу руку… которой тот прикоснулся ко мне.
Замахнулся чеканом, но не смог нанести удар. Что-то обрушилось ему на спину, ухватило за загривок. Косматое, тяжелое, большое, с остроконечной головой с копной черных волос.
Дурак из-под хаты! Кто-то перерезал веревку, впустил его внутрь! Милость Ессы! Неужели Глеб?
Безумец зарычал, будто пес, вцепился в хунгура. И, словно бешеный волк, вгрызся в его шею – схватил желтыми подпиленными зубами, вырвав кусок кожи и мяса!
Кровь брызнула – под самый потолок.
– Оте-е-ец! – завыл Лель. Ухватился обеими руками за рану, откуда – из порванных артерий – била красная пенистая кровь. Покачнулся, упал на колени.
Булксу ткнул в спину безумца кинжалом. Воткнул до рукояти, прокрутил. И в тот же миг, отброшенный мощной рукой, полетел под стену, ударился спиной, так что из щелей, залепленных глиной, поднялась пыль.
– Шиги! – крикнул. – Бери его!
Пьяный, ошалевший хунгур ударил саблей, хлестнул по руке превратившегося в зверя подгорянина и… рухнул на пол, потому как безумец свалился на него, грызя, воя, лупя кулаками, хватая окровавленными пальцами за глотку.
Шиги захрипел, ноги его в кожаных, подбитых войлоком сапогах то били в глину пола, то замирали.
И тогда сверху пал меч. Ровно, быстро, словно молния. Пробил подгорянина, прошел навылет бьющееся тело, добрался и до хунгура. Успокоил навсегда и одного, и второго.
Глеб даже присел. Застонал, дергая за рукоять. Вырвал длинный узкий клинок, запятнанный кровью. Оглянулся. Старый Булксу шел на него.
– Ты-ы-ы, – хрипел кочевник.
– Да подохни ты! – крикнул дрегович.
Вскинул меч, но тогда свистнул, щелкнул кнут. Глеб завыл, плетеная кожа окрутилась вокруг клинка, словно змея. Рывок – и вот у него уже нет оружия.
– На колени! – прорычал Булксу.
Щелкнул коротко – удивительно, что смог использовать кнут в тесноте избы. Бич прорезал витязю кожу на щеке, бросил его на колени, словно удар грома.
– Сдохни!
Хунгур вскинул руку, но удара не нанес. Якса вдруг ударил его головой в бок и отбросил под стену.
И тогда окровавленный Глеб крутанулся, будто юла, прыгнул, добрался до старого хунгурского дьявола. Схватил того за глотку, сдавил, сильнее и сильнее, без жалости. Булксу пнул его в пах. Рука рыцаря схватила кинжал за поясом хунгура. Оружие поднялось и упало: раз, второй, третий… Глеб дырявил грудь и руки старика прямыми, быстрыми ударами…
Булксу упал. Хотел подползти, но замер, умирал в крови, давясь ею. Задыхающийся Глеб медленно поднимал меч…
Подошел к бледному, стонущему Лелю. Ударил раз, слева направо; по горлу, так что отлетели пальцы, зажимавшие рану. Добавил, взял меч обратным хватом. Так-то и закончилась боковая ветвь меньшего кагана Тоорула Бека… Жаль, что не видел этого ни один хронист.
Окровавленный Глеб глянул на Яксу. Рыцарь пытался встать, скользил спиной по неровным бревнам.
– Не напрягайся, приятель, – сказал витязь, с трудом переводя дыхание. – Я пришел, неся не мир, но меч. Помнишь? – провел рукой по половине уха, по щеке.
Якса засмеялся хрипло.
– Помню, клейменый, что проще найти иголку в стогу сена, чем честного дреговича. Думал я, последний бой мы проведем как… рыцари. Отдашь мне мой меч? Я ведь ранен, едва жив.
– Ты лучше меня, друг мой. Победишь меня и… где тогда будет справедливость?
– Вы, дреговичи, и правда оставили все законы на Рябом поле.
– Я никогда не понимал, отчего вы, лендичи, столь глупы. Зачем вам эта честь, пояс, остроги? Гербы? Это ведь ничто, побеждает тот, кто более ловок. Полагаешь, зачем я шел с этими псами по этим горам? Чтобы пожать тебе руку? «О, мой лендийский господин, я приношу тебе клятву и обещаю служить верой и правдой. Никогда больше не запятнаю себя кровью селян и девиц, буду защищать тех, кто слабее меня, и стану ходить в сбор, как сейчас хожу в кабак». Нет, Якса, я пришел за твоей головой. Она стоит мешок золота.
– Вы выпили весь мед, так как же ты доставишь ее князю? Завоняется по дороге.
– Хе-хе, как-то да переживу. Стану думать о двухстах гривнах, которые ждут меня при дворе князя Дреговии. О бочонках меда, о колбасах над огнем. О юшках и девках.
– Князь Сварн достоин тебя. Когда-то он воткнул нам нож в спину. По древнему дреговичскому обычаю.
– Ну, говори что хочешь, Якса. Говори что хочешь, потому что больше я тебя слушать не стану. Доброго пути… в Навию, Якса.
– Стой!
Глеб закостенел. Хотя поднял уже меч, не нанес удара; медленно обернулся, глядя через плечо туда, откуда донесся голос.
На пороге стоял… Бортэ. Последний из хунгуров. Посланный ранее к лошадям. В руке его был лук. На тетиве – наложена стрела с крючковатым наконечником.
– Бо-о-ортэ? – удивился Глеб. – Ты был настолько дурным псом, настолько слабым и никчемным созданием, что я о тебе почти забыл, потому как и пригодиться-то ты можешь только для того, чтобы следить за лошадьми.
– Я не пес, а сука, Глеб. Злая бешеная сука. Ты не узнал меня, увы!
Вдруг Бортэ сбил в сторону остроконечную шапку, протер замурзанное лицо. Матово засияли опадающие косички на выбритой на висках голове. Гордый взгляд, медовые глаза.
Женщина.
Глеб смотрел и смотрел, словно не в силах поверить.
– И что? Скажешь, что я могу уйти, отпустишь меня подобру-поздорову, птичка?
– Ты что, за глупую лендийскую корову меня держишь? Ох, меня тошнит от вида крови, ах, убийство – неблагородное дело!
– Мы могли бы… поговорить. По-спокойному.
Стон! Свист. Стрела полетела в цель, воткнулась в клепаную синеватую стеганку Глеба. Витязь затрясся, ступил шаг, потом второй…
– Сука грязная!.. – рявкнул он. – Дочерь бесов, хером Волоста зачатая!
Второй свист. Стрела воткнулась в грудь справа.
Он стонал, охал, но шел. Поднимал меч…
Третья стрела, четвертая.
Она натянула тетиву в пятый раз, прищурилась.
И тогда Глеб замер, качнулся, пытаясь совладать с болью, до крови закусил губу.
Стон освобожденной тетивы. Стрела – почти в упор. Прямо в глаз!
Он упал. Кажется, не мог до конца поверить в то, что случилось. Когда она проходила мимо, протянул руку, словно желая дотронуться до нее, убедиться, что все это – на самом деле.
Потому что, сказать честно, даже Якса уже не верил, что все это – по-настоящему.
Рыцарь встал, опираясь спиной о стену. Смотрел глазами, преисполненными боли, но уже с искоркой веселости.
– Аж столько вас по мою бедную голову? Что чрезмерно, то не здраво, знаешь такую пословицу, девица? Прошу, сделай это быстро.
– Твоя голова нужна мне живой.
Она отложила лук, потянулась к деревянным колодкам дыбы, вырвала железный шкворень, развела обе части, освобождая рыцарю руки и голову.
– Зачем ты это делаешь? Я проклят твоим родом. Мой отец…
– Мы выбили всех; выбили и развеяли пеплом по ветру, пока не осталось от них и воспоминаний, – сказала она монотонным голосом. – Но ты – сбежал. Сбежал от меня в ауле моего отца, Булксу. Потому мы – близки друг другу. Ты даже не знаешь, насколько. Мой отец, который лежит там, годами бил меня, калечил тело, не в силах простить, что из-за твоего бегства и моей легковерности потерял любимого сына. Мы суждены друг другу, лендич.
– Я не стану никого для тебя убивать.
– Посмотрим. Пойдем, это проклятое место, слишком много тут крови.
– Тебе придется меня нести. В такие-то времена, после резни на Рябом поле, мужчина – это сокровище, и немало женок дали бы остричь себе косы, чтобы только перевязать такого рыцаря…
– Если дам тебе пинка, то полетишь как орел! Ты мужчина или женовидная тварь из Тауридики?
– Я живой труп. Подай мне хотя бы руку.
Она подала. Рука была сильной и гибкой. Выходили из избы медленно; Якса стонал при каждом движении, пошатывался.
– Не вой, слабак! – она так ткнула его кулаком в бок, что он застонал еще сильнее.
– Я потерял слишком много крови. Перевязать…
– После, ночь близится. Двигайся.
Она подвела ему коня, подала стремя, как королю. А когда он сидел уже в седле на спине у Перуна, спросил тихо:
– Как тебя зовут?
– Селенэ.
– Нам много чего нужно сказать друг другу.
– И у нас много времени впереди. Сквозь страну людей, зверей и бесов. Вперед!

Визгун

Беги отсель, в леса и в реки,
И сгинь, исчезни, пропади навеки!

Заклинание против упыря 

1

Привезли его на рассвете, в пору, когда с луж еще не сошел хрупкий ледок, с травы – иней, а туман над Санной уже поднялся, открыв золотистый ковер лесов на склонах Круга Гор.
Выезжал он горделивый и мрачный, с копьем в руке и топором у седла, возвращался же на простой телеге, которую тянула пара косматых волов. Скрипящие оси возвещали о прибытии володаря Туры. Собек на башне первым увидел его сквозь туман, соскользнул, обняв руками столп, а через миг уже лупил кулаком в серые окованные ворота поместья.
Потом во двор высыпала вся семья – щурилась спросонья на осенний рассвет. Впереди – племяш Дрогош, за ним слуги, невольники, хромой смотритель. Из сарая, в облаке запаха навоза, высунулись волопас и пастухи, неторопливо выполз из соломы свинопас.
В хатах по другую сторону от тракта уже поскрипывали ставни и двери, а собаки лаяли, как на чужака. На порог выходили свободные селяне в свитках, сермягах, препоясанные веревками, в бурых плащах, застегнутых на плечах, женки в камизах, в серых платьях и платках. Село выходило из хат; скоро вокруг телеги уже собралась толпа.
Бернат лежал на сене, на ковре, прикрытый волчьей шубой. Бледный, словно труп. Равнодушный ко всему вокруг, как камень из Санны. Но когда Дрогош склонился над ним, думая, что дядя мертв, вдруг почувствовал на запястье хватку руки. Сильную, точно слова, кулаки и гнев старого володаря.
– Я у… бил, – прохрипел Бернат. – Орхана… собственными руками. Не станет больше нам мешать. Он око´л ставил… Мы порубили весь аул, убили хунгурских щенков, как у рыси, извели сучий помет…
– А вы? Где вас так?
– Мне уже к Волосту, тянут Доли в Навию. На поминках… тризну мне устройте.
– Несите его в избу! – крикнул Дрогош. – Потихоньку, осторожно!
Старика подняли вместе с ковром, несли сквозь туман, смешанный с кислым, резким запахом из хат. Вошли под крытый двор усадьбы, большой, как ладья, со стенами, опирающимися на дубовые столбы. Через сени внесли раненого в зал, положили на постель рядом с очагом. Служанка Морахва раздувала жар, махала плоской дощечкой; поднялся дым и запах мокрого дерева.
Сзади в дверях теснились соседи: свободные и слуги, а за ними – все село.
Только Грифин, единственный сын старика, сидел у печи. Покачивал вперед-назад огромной своей головой и – как бывало в обычае у дурачка – моргал раскосыми глазенками, плямкал, бормотал что-то сам себе.
– Все… – хрипел володарь, – …выйдете. Скажу последнее слово… Ты останься, – бросил он Дрогошу. – И ты, Хобер. И ты… Чешек.
Толпа свободных зашумела, забурчала, но поскольку Бернат, даже умирающий, пробуждал больший страх, чем живой стрыгон, они вышли, оставив тех, кого он назвал. И Грифина, который и так ничего бы не понял, а теперь для разнообразия лупил поленом угли на краю очага, дышал в жар, раздувая щеки. Огонь трещал и шипел – с мокрых буковых дров капали соки.
– Дрогош, я был суровым человеком, – сказал володарь, словно сбрасывая с плеч камень. – Для тебя и других…
– Э-э, да что там… дядя. Вам бы волхва сейчас.
– О, Гром, ничего мне уже не поможет! Хунгур стрелой в легкое попал. Я ему сторицей воздал. Сделал так… Он наверняка до сих пор умирает. Вот только наконечник подпиленный был. Закончу… как и начал.
Он закашлялся, на губах его появились кровавые пузырьки.
– Весь мой жребий: землю на шесть волов, двадцать гривен, в сундуке закрытых. Усадьбу, дворище, тридцать корчаг пшеницы и пятьдесят ржи… Колесный плуг, коней, две сохи с железными ралами…
Схватил амулет на шее под подбородком, словно желал освободиться от злого глаза – а может, это Доли тащили его в бездну.
– …все отдаю Грифину, единственному сыну. Вас беру в свидетели.
Грифин оттолкнул полено, пуская слюни, словно дитя, ничего не понимая и даже не зная, что отец умирает.
– А то, что он безумен, – не его вина. Всякий, кто скажет, что он ублюдок, пусть трижды проклят будет силой Грома, пусть вилы раздерут тело его в клочья, потому как лжец он. Грифин мой сын, единственный. А то, что родился он похожим на хунгура, так это от испуга… моей жены, когда пришла сюда орда с Рябого поля.
– Мы запомним твою волю, – сказал Чешек.
– А поскольку он безумен, опекуном его станет… Дрогош. Мой племянник по сестре. Так я сказал.
Свободные кивали.
– Дрогош, – прохрипел кровью Бернат, – охраняй отчизну, наш жребий и Грифина. Охраняй от братьев-дядьев. Пусть они не вырвут наследства у бедолаги. Они его ненавидят. Хунгурским бесом зовут! Брешут, что он мне не сын. Хобер, подай копье. То, мое, каким я сварнов бил, с каким на дреговичей ходил…
Тот снял оружие с крюков, взвесил в руке, подал Дрогошу.
– Держись старых богов, отрок. Не пускай сюда Единоверцев, иноков, пустынников, не слушай их…
Дрогош сидел и никак не откликался. За поясом носил он спрятанный в мешочке Знак Копья. Втайне от старика. Носил на всякий случай, от большого зла.
– Помни, что только с силой Грома, со взглядом и мыслью Карса и с милостью Мокши станешь ты свободен. Свободного не прикуют господа-лендичи к земле даже железной цепью. Не станешь гнуть выи перед жупаном, падать ниц от голоса кастеляна, не станет королевский вербовщик садить тебя на коня. Будешь… как я, который сделал…
Он замолчал и не сказал, что же он такого сделал, потому что вышла доля его жизни. Дрогош приложил ему ладонь к губам, потом пощупал лоб в поисках тепла и дыхания.
Когда же отворил дверь в сени, толпа, в которой были две дочери Берната, служанки, усатые и бородатые соседи по селу, едва не внесли его снова в зал.
– Он отошел, – сказал Дрогош. – Печальтесь и плачьте, ибо нет больше володаря!
Поднялся плач, крик, стоны. Евна и Ганжа, две подрастающие дочери Берната, ворвались в комнату, бросились на ложе, принялись всхлипывать, драть себе лица, дергать за камизы – от печали, а может, от злости, поскольку по вековечному закону жребия им не доставалось. Соседи, слуги и все прочие холопы валили за ними толпой.
Дрогош искал взглядом жену, Милу. Та стояла у ступы, размолачивая ячмень для каши, и казалось, что смерть касалась ее не больше прошлогоднего снега.
– Бернат помер. Все оставил Грифину.
– Ушел к Волосту, боров смердячий! – жена лупила пестом с такой яростью, словно хотела раздавить самую память о Бернате. – Теперь уж не станет меня ругать, не станет насильно вести в постель… Неволил он меня вонючим своим хреном, давил законом родича, володаря, сильнейшего. А ты… не станешь смотреть, бессильный. Не станешь уговаривать себя: мол, что ж поделать, он же главный в семье. И не станешь кусать губы до крови!
– Да что ты такое болтаешь, баба, стоило ведь потерпеть, – пробормотал он. – Наследство – у Грифина, но опекуном – меня сделали. Жребий – наш! Наконец-то!
– И для чего ты носил Знак Копья, если дал меня взять!
– Тише, ради Мокши. Еще услышит кто. Тут все язычники, – выдохнул он. – А Есса нам помогал.
– И за это годами жрали мы толокно с водой, а старый дед – калачи. Все – за унижение, за побои. За выблядка от него, которого я в лесу оставила, потерчонка… Как беса, для Волоста. Вот такое оно, твое богатство. До утра жребий наш. А потом – дядья все у нас отберут.
Он хотел ее обнять, но она вывернулась.
– Гром, добрый боженька, не бей в лендича, бей в хунгура, как в рыжего пса, а в Берната – как в скотину! – прошептала она.
– Ругал, обухом бил, а теперь лежит кверху брюхом. Конец его судьбе. Доли взяли.
И именно тогда Дрогош услышал зов. Голос. Визг. Приглушенный, неслышный почти, тихонький, как последнее дыханье умирающего, но текущий из комнаты, где лежал покойник. Был он едва слышен, без смысла, без воли, как бормотание безумца. Но – был.
– Те-е-е… мно, гос… подин… Господин мой… страшно… Из ока… Из ока те-е… чет кро… кро… кровавая роса… те-е-ечь бу… бу… будет. Самоядь… кри… воустая…

2

– Он поднимется из могилы и придет, – сказал Зорян, старейший волхв в здешних местах, поднимаясь от тела Берната, обставленного уже слезницами и мисками с обетами. – Он вернется по наши души, станет выть в Туре так, что мы все затанцуем в хороводах. До вечера превратится в вечного визгуна. Должно быть, родился он с двойными зубами, если уж приметил его Волост и не дано ему вечного покоя в Навии. Вот, – он начертил что-то в воздухе и произнес как заклинание:

Труп, проклятьем пораженный, умереть не может.
Навия принять его не хочет, червь его не гложет.

Волхв, хотя не был в роще или на капище, пахнул лесом, мокрой листвой и влагой. Укрытый бурым плащом из ворсистой шерсти, он казался большим медведем или волком, лишь волей случая вышедшим из пущи.
– Взойдет на башню или на колокольню. Голос его вскружит головы людям. Сын убьет отца железом, брат брату отрубит руки топором. Мать сожжет детей в сундуке, дитя вырвет глаза пестуну. Это столь же точно, как то, что небосвод вращает Великий Конь, а мир – соткали предвечные змии из чешуи, костей и крови, как прядется шерсть зимними вечерами.
– Во имя всех богов, спаси нас, – простонал Дрогош. – Не обо мне речь, но о нем, – он махнул на Грифина, который с тупым видом заглядывал в слезницу. – Дядьки отберут у него наследство. Уже сейчас говорят, что сын Берната одержим степным бесом. Ублюдок, зачатый, когда давным-давно зимовали тут хунгуры. Не говорит человеческим голосом, уродлив с лица. А значит – он не от Берната. В лес его отдать. А когда узнают, что отец его станет вещать, то созовут село и… – он бессильно развел руками.
– Ты должен похоронить Берната сегодня. И погубить тело бесповоротно.
– Отдать его Мокоши без тризны и пира? Без оплакивания и ночного сидения? Дядьки что-нибудь заподозрят.
– Ну, если хочешь дождаться Пустой Ночи, а наутро – пустого села, тогда жди. Будет разрушенная усадьба, в которой ты тогда станешь истинным господином.
– Нельзя ли как-то это… скрыть? Чтобы он не говорил? Никто еще не знает, только я, ты и моя Мила.
– Отруби ему голову или свяжи за спиной руки – он замолчит. Но только до времени.
– Когда приедут его братья, то захотят взглянуть на тело! Узнают все по ранам. Волхв, посоветуй что-нибудь, спаси меня! Я не стану скупиться на денарии. Отчего это с ним случилось?! Нельзя ли его… изменить?
– У богов ничего не делается без причины и вины. Какое же преступление совершил Бернат, что превращается в вещуна? Один Трибог это знает, потому как смотрит во все стороны света. Я же могу только догадываться. При жизни он правил сурово, бил дочек, тебя, невольников, брал их жен. Кланялся только Грому. Странно ли, что он жаждет править нами и после смерти? Он, должно быть, совершил что-то страшное. Помог умереть отцу? Родичу? Ты мог бы исправить зло, чтоб его душа получила покой. Но на это нет времени. Послушай! Он просыпается!
Дрогош почувствовал, как его волосы встают дыбом. Когда он приблизил ухо к телу, то услышал – или, скорее, почувствовал, – голос. Все еще тихий, хриплый, был тот сильнее, чем утром. Вверчивался в голову, проникал в душу и тело, хотя умерший не шевелил губами.
– Да-ай мне силы, госпо-о-оди… чтобы я убива-а-ал си-и-ильно… Когда я бил Дра-а-ажка, до крови… кнутом… жену он мне да-а-ал… я взял… на гумно потянул, кровь на лоне… А он сам мне ее давал. Хотел жребия.
– Хочешь слушать дальше?
Дрогош стиснул кулаки, кровь отлила у него от лица.
– Ты врешь! – кинулся он к мертвому телу. – Врешь, проклятый потрох! В этом не было моей воли!
Уста Берната сжались, а глаза зажмурились, проступили под ними темные пятна. Что-то тихонько щелкнуло, будто кости и сухожилия растягивались на ложе.
– Ты прав, нечего ждать. Убьем его раз и навсегда, – простонал Дрогош. – До конца света. Сделаешь?
– Мудрые слова. Сделаю, но не задаром, мой будущий… володарь. Даю тебе, чтобы ты мне дал, как говорят боги.
– Какой же хочешь платы?
– Я не диакон, чтобы брать дань. Я спасу имение, чтоб ты помог мне иначе.
– Как?
– Придет день, когда тут снова появится священник, инок или пустынник. Придет сам-один, на худых ногах, во власянице. Это будет знак, что мир леса уходит. За ним вернутся лендичи, сожгут святые деревья, устроят новую охоту. Из идолов богов сложат костер во славу единого Ессы. Найдут и уничтожат храмы, вырубят святые рощи, а вас превратят в рабов от плуга и сохи. Там, где ныне ходят святые звери, поставят они замки, грады и палации. Тогда, Дрогош, мне понадобятся такие как ты, как нынче я нужен тебе! Они уже сильны, уже собираются к бою, потому что хунгуры разделены и слабы. Лендия возрождается после Рябого поля.
Дрогош молчал. Почувствовал, что Знак Копья, которого он не показал волхву, тянет его вниз, словно камень. Услышал собственные деревянные слова:
– По… помогу тебе. Клянусь в том и приношу присягу.
– Хорошо. Я уничтожу для тебя вещуна.
– Как?
Зорян достал из-за пояса большой железный гвоздь. Со стуком положил его на лавку.
– Стрыгону достаточно вбить такой в сердце или голову. Отрубить башку топором. Но для вещего – это ничто. Вервие сгниет в могиле, земля вымоется, гвоздь кто-то да вытащит, голова может прирасти вновь. Мы свяжем ему руки и сожжем на огнище.
– А если узнает диакон…
– А у вас тут есть такой?
– Был перед приходом хунгуров. Потом в сборе обитали лишь птицы. И звери.
– Значит, никто и не узнает. Ничего не говори слугам, не рассказывай об изменении. Ты – наш пестун, господин и владыка. Как и хотел старик.
Дрогош встал, но как раз в этот миг перед дворищем застучали конские копыта, раздались какие-то голоса.
– Приехал Преслав из Жданца и остальные дядья, – простонал Дрогош. – Слишком долго мы говорили!
– Слетаются вороны на трупы! Ступай, я останусь сторожить при мертвом.

3

Но это был не Преслав. Перед двором стояли вооруженные люди. Четверо, словно каменные статуи. Во главе – человек на коне благородных статей, что выделялся бы меж селянских кляч. Конечно, не был это стройный, большеглазый скакун королевской линии кухайланов или румельцев, был это гордый шренявит. Жеребчик, каурый, но обсыпанный сединой, с сухой, округлой головой, с лебединой шеей. С сильным крупом, на котором мышцы сходились в треугольник, с круглыми копытами. В седле сидел мужчина. Высокий, худой, с подбритыми висками – словно кто-то надел ему на голову котелок. Еще молодой. В кольчужном доспехе, с наброшенной на грудь красной сюркоттой. На ней, как и на миндалевидном щите, виднелся герб: вьющаяся лента, вышитая серебристой нитью на красном поле. Дрогош узнал герб: Дружица. На бедрах у сидящего – сегментированный пояс, будто бы из змеиной чешуи. Рыцарь, понял пестун. Он склонился в поклоне, потому что чувствовал себя неуверенно и… что тут долго говорить – бедно рядом с тяжеловооруженным и достойным пришлецом.
– Слава богам, – сказал он. – Кого ищите?
– Слава, – рыцарь ударил кулаком по сюркотте с гербом.
Интересно, но герб его был надщерблен – лента обрывалась вдруг, словно не хватило серебристой нити. Ущербок? Знак позора?
– Не тебя, кмет. Хочу говорить с Бернатом!
– Не захочет он разговаривать.
– Что ты крутишь, холоп! – рявкнул новоприбывший. Соскочил с коня, так что звякнули шпоры, бросил поводья товарищу. Тот тоже не был доходягой, хотя и сидел на пестром мерине. Из-под защитной планки простого блестящего шлема с кольчужной бармицей смотрели на Дрогоша умные синие глаза. Борода и волосы его были собраны в косички – белые, словно снега на вершине Короны Гор, но на руке, которой тот держал поводья, темнел браслет невольника.
Боги! Скандинг! Невольник, дикий человек севера?! Это все равно что держать во дворе на охране волка-людоеда. Кто был настолько силен, чтобы взять его живьем в неволю?! При всем уважении, но рыцарь не выглядел победителем столемов.
– С вашего позволения, – сказал Дрогош, – я не ваш слуга, но – свободный. Не приказывайте, но просите.
Рыцарь ударил как тур. Просто схватил Дрогоша под шею, толкнул – да так, что парень ударился спиной в дверь.
– Слушай, кабан, на свинском навозе зачатый! – рявкнул приезжий ему в лицо. – Я, Якса из Дружичей, не прошу, даже когда молюсь. Где володарь?
– Он вас слушать не станет! – выдавил Дрогош.
– Тогда я покорную просьбу мою выпишу ему кнутом по морде!
– Он погиб! – простонал Дрогош.
Бронированная рука затряслась.
– Где он лежит?
– В зале на марах.
Лендич одним движением отбросил Дрогоша, дернул за вторую створку двери и ворвался в усадьбу. Двинулся прямиком к постели, на которой почивал прикрытый шкурами Бернат. На лавках горели светильники, Евна и Ганжа тихо плакали в изголовье.
Якса зашел внутрь, дыша такой яростью, что девицы даже подпрыгнули. Зорян сорвался с лавки, отступил под стену.
Рыцарь же подступил к мертвому, взглянул на его бледно-серое лицо. И вдруг, совершенно неожиданно, ухватил за шкуры, отбросил, раскрывая труп, взглянул на кровавую рану на боку.
– Как это случилось?
– Хунгурская стрела, – пробормотал Дрогош. – Не нарушайте его покоя!
– Стрела?! – рыцарь указал на широкий шрам слева. – А выглядит как рана от корда, копья или кинжала!
Дрогош схватил шкуры и укрыл ими покойника. Руки его тряслись.
– У хунгурских стрел – разные наконечники.
– Да что ты знаешь, холоп! – рявкнул Якса. – Говори, только когда я спрошу, или и сам тут ляжешь. Что он говорил перед смертью?
Дрогош вздрогнул, дочки Берната крикнули, когда рыцарь положил руку на меч.
– Вместе с людьми из око´ла он убил Орхана и весь его аул, – сказал Дрогош. – Перед смертью еще сказал о своей последней воле – и все.
– Говорил, как убили хунгуров?
– Не было времени. Ступайте, господин, не мучайте нас, ради всех богов. Мне что, село созвать? Биться тут с вами?!
И тогда мертвый заговорил. Тихо, не открывая рта. Они явственно слышали шепот, который становился все громче, выходя из тела.
– Морить буду… живых многих… с клинком плясать. Тысячи людей покусать жажду!
В глазах Яксы появился огонек понимания. Он склонился над трупом, а Мила упредила мужа, потому что Дрогош ступил на шаг к рыцарю. Жена успела прихватить Яксу за сюркотту, тянула теперь от ложа, пока тот не выпрямился, горделивый и злой.
– Господин, молю, хватит.
– Вот так дело, – произнес лендич. – Проклятого скрываете?! Несчастные язычники!
– Благородный господин! – с мольбой воскликнула Мила. – Хватит нас мучить! Дай спокойствие этому дому! Оставь нас с нашей бедою!
Рыцарь схватил ее за руку. Некоторое время она билась в его хватке…
– Женку хотите бить?! – крикнула в отчаянье Мила. – Давайте, вы ведь сильнее нас, несчастных. Бейте, кричите, голову отсеките, но я не отступлю! Оставьте нас!
И вдруг Якса пришел в себя. Разжал хватку. Всматривался в лицо жены Дрогоша, словно искал в нем что-то.
Схватил ее руку, склонился, поцеловал.
– Прости, госпожа. Ты права. Мир этому дому. Честь вам!
Они полагали, что он уйдет из зала, ни на кого не глядя, но он остановился на пороге, оглянувшись на Дрогоша.
– Встал бы ты лицом к лицу со мной – или всадил бы свой ножичек мне в спину, по хамскому вашему обычаю?! – рявкнул рыцарь.
Дрогош затрясся. Рука его, что он держал за спиной, опала, открыв клинок тонкого тычкового стилета, который он сжимал в кулаке.
– Король Лендии лишил нас права носить мечи, прежде чем пал на Рябом поле, оттого бьемся мы ножичками. Полагаете, был бы у меня шанс?
– Этот король, кмет, был твоим королем.
– Во всякое равноденствие, когда собирал он дань, вспоминали мы о его власти крепко и с болью. Оставишь ли нас, господин? Пролитая кровь под крышей умершего – дурной знак даже для благородного.
Якса пожал плечами, но вышел из комнаты. Скоро раздался топот копыт.
– Уже все знают, – застонал Дрогош, потому что он постоянно слышал – чувствовал – нарастающее бормотание визгуна. – А если нет, то вот-вот услышат!
– Дай топор, – проворчал Зорян.
– Только не голову! Увидят! Все увидят! – застонал Дрогош снова. – Молю, станут болтать…
Волхв покачал головой, а потом поднял железный гвоздь и отбросил шкуры, которыми был укрыт старик.
– Дай мне, наконец, этот топор!
И когда получил его, то вколотил гвоздь под сердце трупу. Один, два, три быстрых удара по металлу. И наконец… тишина и спокойствие. Заслонил рану повязкой.
Дрогош вытер льняным платком кровь и пот с лица мертвеца. Дело шло к полудню.
– Я зову людей. Время начинать.

4

– Вы все его знали и все его помните, – обратился Дрогош к толпе, собравшейся под усадьбой. – Суровый, но справедливый – однако не станем вспоминать его нрав. Да не станет он пищей для Вели. Принесем его тело в жертву. Положим его на огнище, по старому обычаю. Нынче же будет тризна, пир и хороводы.
Удивленные взгляды. Так быстро?! Без родичей? Без бдения? Без слез и плакальщиц? Дрогош вздохнул и прикрыл глаза.
– Принесем его молитвенной жертвой, и как опекун сына Берната я дам Грому лучшего быка из стада. Жертвую Волосту черного барана, чтобы наш отец пришел целым и невредимым в Навию. Дам Сванту четыре белые овцы, чтобы смотрел тот пристально во все четыре стороны света и давал нам предупреждение пред нашими врагами. Дам Трибогу, трижды благословенному, трех козлят, чтобы он справедливо правил царствами Земли, Неба и Навии. А вам, мои добрые соседи, дам я тризну; пляшите, потому как ушел великий муж. Пойдемте же!
Прислужники вынесли тело Берната, положили на повозку, покрытую шкурами, запряженную двумя волами. Быстро создали хоровод. С Зоряном в деревянной короне во главе. За ним ступали вестовые в деревянных же масках животных, увенчанных оленьими и лосиными рогами. Вели быка по золотому руну леса. Дальше девицы вели овец и коз, бабы из села несли кувшины с медом, калачи, коржики, румяные хлеба, соль и травы. Перед повозкой – символы силы и значимости Берната. Парняги лупили топорами – ударяли один о другой – иной раз высекая искры, с низким звучным перезвоном. Вооруженный люд бил в щиты, украшенные косыми крестами, узорами из кабанов, лосей, черепами саблезубых волков с клыками, что могли бы разгрызть голову человеку, жестоких пещерных медведей и коварных буковых рысей.
На повозке везли скарб Берната: часть трофеев из походов, войн и сражений, вынесенных с полей битв, стычек, скандингских рейдов и сварнийский стычек. Серебряные и золотые пояса со вьющимися змеями с севера, золотые браслеты дреговичей, броши и рыцарские шпоры с воинов, убитых Бернатом, хунгурские стремена, позолоченная упряжь и конские бунчуки, лук и стрелы с походов в степи, сломанные мечи врагов. В конце шествия – большой круглый щит и все копья старика.
Дочки плакали, но без царапанья щек. Женщины несли слезницы, большую урну для праха вместо савана и гроба.
Дрогош ехал в красной, лучшей куртке покойного, на сивке из Бернатовой конюшни. Не понимал, это Зорян плохо вколотил железный гвоздь, или же в его голове мешалось от происходящего, но только все еще слышал слова вещего. Все громче, складывающиеся во фразы: «Никто-о-о не сбежит от сме-е-ерти; кого только визгун придавит, тот в моей власти буде-е-ет…»
По дороге в святую рощу и на огнище стоял сбор. Высокий, каменный, словно башня, к которой, как ласточкины гнезда, лепились часовенки. Разрушенный во время нападения хунгуров, все еще не обновленный после возрождения Старшей и Младшей Лендии и коронации нового короля – Гедеона Воскресителя. Сбор глядел на хоровод выжженными глазницами окон, но все еще стоял, не тронутый сиянием Грома: мощный, пусть и пустой.

5

– Вигго, – сказал Якса скандингу. – Ты свободен.
– Мой род не даст выкупа.
– Ты спасал мне жизнь столько раз, что просто из моей чести я даю тебе вольную волю.
– А моя честь не позволяет уйти без выкупа. Ты что, считаешь, что я ничего не стою? Я ценю себя куда дороже, чем самые достойные слова лендийского рыцаря.
Якса печально улыбнулся.
– Я иду в бездну, и ты не должен меня сопровождать.
– Воден поведет меня.
– Тут речь не только о жизни – тут дело в твоей душе, брат.
– Якса из Дружичей, моя душа принадлежит только Тивазу. Он позовет меня на пир погибших.
– У тебя есть цепь?
– Под рукой.
Якса обернулся к гридням.
– Вы готовы к смерти?
– Во имя Ессы и чести! – ответили они единым голосом. Самбор побледнел, у Вилкомира тряслись руки. – Слава!
Якса поправил кожаный чепец на волосах, набросил кольчужный капюшон, потянулся к передней луке седла, взял и надел на голову шлем с прямым, грубо кованным наносником.
Вынул длинный меч с овальным, уплощенным навершием, прижал ко лбу, поцеловал клинок. Вигго потянулся за своим – тот был короче, шире, украшенный руническим узором на таком же навершии, убранном серебром и золотом.
– Я клялся достать тебя, – прошептал скандинг сам себе, словно молясь, – в последний час, в величайшей битве. Но – это еще не сегодня. Не сейчас. Нынче я не умру.
Отпустил рукоять и взялся за обычный топор.
– Ударять плазом. Щадить, – заметил Якса. – Это свободные, королевские поданные, хоть и язычники. За мной!
Седоватый конь пошел галопом, прыжком, вытягивая вперед красивую голову. Мечи и корды блеснули в руках, застучали копыта…
– Бей, во имя Ессы!
Вихрь, гром, буря! Они ворвались в погребальную процессию сбоку, с наименее ожидаемой стороны, невидимые, потому что ехали из-под сбора, с запада, с заходящим солнцем за спиной.
Погребальная песнь вдруг прервалась, как струна гуслей, процессия распалась, послышались вопли, стоны, ругань. Едущий впереди Якса разбросал баб с калачами, отвел руку в сторону и с силой, увеличенной конским галопом, ударил плазом жреца в деревянной короне, сбил его с ног. Ворвался в хоровод баб и девок, на землю посыпались коржи, лепешки, раскололись кувшины с медом, заревел вол.
Дрогош, сидящий на сивке, одним движением вырвал у идущего рядом прислужника копье, дерзко ударил пятками коня, наклонился, ослабляя повод; но прежде чем конь прыгнул вперед, шренявит Яксы врезался в него с разбегу. Рыцарь заслонился щитом, наконечник ткнулся в герб, чертя на Дружице горизонтальную борозду, копье пошло в сторону, древко треснуло, рассыпалось дождем щепок. Лендич, даже не стараясь нанести серьезный удар, проносясь мимо, двинул молодого рукоятью в лоб, свалил с седла так, что только загудело. Дрогош упал с обагренным лицом, со свернутым, кровавящим носом, выл, не в силах толком вздохнуть.
Вилкомир и Самбор шли следом за рыцарем – один лупил кордом, второй – хунгурской нагайкой, гоня толпу свободных и подданных, словно скотину. Хлестал, напирал конем.
– Прочь, хамы! Про-о-очь!
Толпа сломалась, нападения никто не ожидал – всякий убегал за тын, прятался, бросал дары и обеты. Девицы вопили, отроки орали, мужчины кричали. Воз с телом остановился.
– Самбор! – взревел Якса. – К волам!
Оруженосец соскочил с коня, припал к ярму, схватил веревку, посмотрел на Яксу.
– В сбор! – крикнул тот. – Быстрее!
Самбор ударил животных нагайкой. Вигго и Вилкомир кружили вокруг на лошадях. Сзади нарастал шум: свободные собирались, ругались, посматривая на лежащего без сознания Дрогоша. Не хватало им предводителя. Не было володаря.
Якса и его люди что было духу погнали к низкому полукруглому входу в сбор. Рыцарь соскочил с коня, схватил за угол волчьей шкуры, на которой лежал труп Берната, оруженосцы помогли, подняли умершего, Вигго придерживал неспокойных коней.
– Давайте его сюда! – подгонял Якса.
Внутри росли кусты и трава, наверху, под обомшелыми сводами, били крылья птиц. Сбор не был сожжен – как они думали поначалу, – просто разрушен и стоял опустевший с тех пор, как не стало диакона. Жертвенный камень остался цел – потемнел, покосился. Они быстро уложили на него тело, отошли: задыхаясь, трясясь.
– Самбор, Вилкомир! – приказал Якса без тени страха. – Берите лошадей – и в лес! Ждите, где мы условились!
Не нужно было повторять дважды: они помчались к выходу, Вилкомир споткнулся об обожженное бревно, едва не влетел башкой в каменный косяк.
– Вигго… – проворчал Якса. – Ты тоже…
Скандинг прыгнул к выходу. Но не вышел! Он схватил и притянул обе створки изрубленных, надщербленных ворот. Вырвал из-за пояса топор и с треском сунул его в железные кольца. Развернулся и с холодной улыбкой покачал головой.
– Я делал с тобой вещи, достойные описания в сагах, – загремел он. – Я похищал кагана Ширу из лагеря хунгуров. Я рубил сварнов, горделивых, словно дубы, валил кровавых идолов Людей Огня, насиловал боевских девок, спасал короля Гедеона взамен на милость ехать у его левого стремени… Я даже защищал иерарха Старой Гнездицы взамен на почесть поцеловать его в толстые пальцы да за малую запись в книги мастера Контрима. Я притворялся хунгурским евнухом, набожным иноком Ессы и неразумным манкуртом. Но… воровать упыря посреди села?! Вот истинное деяние берсерка! Ты не мог вместо этого трупа захватить какую-нибудь сисястую девицу, господин мой лендич? По крайней мере, я был бы тогда вторым в очереди.
Якса не слушал. Осматривал тело Берната, раздвигал полы шубы, искал чего-то на теле.
И нашел. Набрякший кровью след, железный гвоздь, воткнутый между ребер. Добыл кинжал, подцепил, мучался, морочился и наконец – одним отчаянным движением вырвал окровавленное железо из раны.
– Он все помнит, – указал Якса на тело вещего. – Прежде чем он изменится, он ответит на мои вопросы.
– И это будут те ответы, которых ты ищешь?
– Я должен знать, что случилось в ауле Орхана. Любой ценой. У тебя есть цепь?
– Да, есть.
– Привяжи его к алтарю. Изо всех сил, сколько мочи хватит!
Вигго кинулся как ошпаренный. Якса снял шлем, отбросил на спину кольчужный капюшон, потом встал на колени. Всматривался в восточную стену, в место, где некогда находились разбитые теперь плиты законов.
– Есса, король-дух, – заговорил он, – ты отдал нам свою кровь, чтобы мы могли жить, свободные от греха. Ты вывел на Явь свое Я, объявил свое Сущее, Суть, дав начало миру и создавая зверей, тварей, человека. Помоги нам и поддержи!
Цепь звякнула. Вигго отскочил, ухватился за чекан. Умерший шевельнулся, а может – только вздрогнул.
– Якса Дружич! – раздался хриплый голос, будто из могилы; становился с каждым мигом все сильнее. – Се я. Ждал тебя. Чего ты хочешь?

6

Дрогош ворвался в усадьбу как раненый вепрь. Подбежал к стене, на которой висело копье Берната – длинное, черное, с широким, похожим на лист, наконечником. Потянулся к древку и замер, потому что в зале кто-то был. Кто-то, у кого хватило наглости сесть во главе стола, под деревянными истуканами Грома и Трибога, на месте хозяина. При Бернате такое святотатство стоило десяти «горячих».
Человек, сидевший на шкурах, был толстым бородатым мужем в бурой стеганке, обшитой красной каймой. Широким в плечах, но пузо его чуть ли не лежало на коленях. С бритой башкой. Меховую шапку держал один из слуг.
– И отчего ты не приветствуешь нас именем богов, племянничек? – спросил Преслав из Жданца, – и не ведешь к телу моего брата, твоего дяди? Мы не жалели коней, едва только до нас дошла весть…
– Бернат превратился в вещего визгуна! – выпалил Дрогош. – Погибнем, если не остановим его!
Глаза Преслава сделались как луны. Он вскочил с лавки, так что шапка свалилась на пол, схватился за голову, потом метнулся к Дрогошу. Крутился посреди зала, словно искал кого взглядом.
И наконец нашел.
– Я знал, что так закончится! – прохрипел он. – Вот причина его безумия. Хунгурский ублюдок, которого он пригрел на груди, словно бешеного щенка. Зачем оставил его в живых?!
Указал на Грифина, который, не понимая, какая буря вот-вот грянет, ходил на корточках вокруг очага, делая в глинобитном полу глубокую борозду деревянным игрушечным коньком. При этом шипел и надувал щеки.
Преслав подскочил к нему и – словно обезумев – пнул несчастного в бок. Грифин полетел назад, ударился головой в закопченные камни, издав протяжный писк, а потом расплакался, пополз: в грязной рубахе, как большой ребенок, – прямо к ногам Дрогоша.
– Проклятый сухой помет Чернобога! – гремел Преслав. – Нужно было отдать его лесу, Волост бы решил, жить ли ему – принял бы его или нет! Он никакой не сын Берната и уж наверняка не мой племянник! Принесем его в жертву, а твой брат получит покой.
И тогда в Дрогоше что-то сломалось. Он увидел залитое слезами лицо безумного Грифина, услышал его плач, словно ребенка, который искал помощи отца.
– Бернат сделал меня его пестуном! – крикнул он. – Не обижай сироту!
– Приемыш и ублюдок! – подвел итог Преслав. – Дорвались коты до сметаны. Но не получите жребий!
Дрогош без слова кинулся на дядьку. Ударил головой в грудь, с разбегу, так что Преслав опрокинулся
на стол, свалив глиняные миски и кувшины, но быстро пришел в себя. Раз-другой заехал племяннику кулаком, схватил за вихры, хотел ударить и так уже окровавленной головой о стол, но в тот же миг кто-то огрел его палицей по темечку.
Зорян разделил бьющихся без чар, без заклинания, без призыва на помощь Перуна. Вместо силы Свантевита и молний Грома обошелся он деревянным посохом волхва. Лупил тем так, что свистел воздух, бил, пока эти двое не принялись кричать, призывать на помощь Мокшу, заслоняться руками.
– Стоять, дурачье! – кричал волхв. – Чей жребий – это село решит. К оружию, штурмовать сбор. Вечер уже! Визгун всех поубивает! Что вам от пустого жребия, от вымершей Туры?!
Те пришли в себя – сперва, как ни странно, Преслав, потом Дрогош.
– К сбору! – кричал волхв. – Кличьте громаду, призывайте слуг! Сожгите визгуна – или горе нам!
– А я, – простонал Преслав, – подожду. Здесь. Пока братья съедутся и решат…
– А ты, – Дрогош дернул за руку плачущего Грифина, – пойдешь с нами! Не оставлю тебя с ним одного.

7

Визгун бился на алтаре. Если бы не ржавые цепи, уже встал бы или, по крайней мере, подпрыгнул на несколько стоп вверх. Якса вскинул голову, потому что сила упыря была необычной: железные звенья пут дрогнули, на миг размазались в воздухе, показывая, с какой силой тот напирал на оковы.
– Я – Есса, владыка звезд, света и земли, король-дух, – проговорил рыцарь. – Я отдал вам кровь, посему пробили меня копьем, дабы вылить ее до последней капли. Я поднял руку, чтобы защищать избранных, посему отсекли мне ее, дабы вознести ее во имя великого Праотца.
– Якса! – загудел пронизывающий голос: как свист, как визг; только теперь лендич понял, отчего вещего зовут визгуном. – Я есмь тот, который бы-ы-ыл. Чего хочешь, прежде чем поклони-и-ишься мне?
– Хочу знать, что случилось в ауле Орхана. Ты должен еще это помнить! Кто-то выжил, сбежал? Всех вы не сумели бы убить!
– Я не есмь Бернат. Это только оболочка, – голос перешел в свист, Якса почувствовал, как слабеет. – Освободи меня, и скажу тебе все-е-е.
– Сперва скажи. И тогда освобожу тебя от дальнейших страданий.
– Слишком поздно, человече. Ночь идет.
– Есть еще немного времени. И я успею снова воткнуть в тебя железный гвоздь, бросить тело на костер. Говори…
– А что сделаешь, если скажу? Я не дура-а-ак.
– Если скажешь до захода, оставлю тебя здесь и уйду.
– Они-и-и приду-у-ут… Тогда… Да-а-а!
– У тебя будет шанс.
Звяканье металла: Вигго нашел в углу позеленевшую от старости лампу. Высек огня, зажег утлый огонек. Снаружи стоял вечер; дикие гуси тянулись на юг, пролетая клином над лишенным крыши сбором.
– Как верить, – снова зазвучал сильный голос визгуна, – сыну подлого предателя. Да, Якса, ты сын Милоша из Дружиче-е-ей, того, что годы назад убил на Рябом поле кагана Горана. Не в бою-у-у. Бесчестно. Сделал вид, что желает принести клятву, и воткнул кинжал в спину вождю хугнуров. Это мучит тебя, Якса. Король посвятил тебя в рыцари, но есть и те, кто полагает, что ты недостоин шпор, пояса и герба. И как мне тебе верить?
– Говори, во имя Ессы, проклятый вендийский бес! Кого ты убил в ауле? Орхана? Его детей? Кого-то еще?
– Вигго-о-о, ты-ы-ы один меня понимаешь.
Вещий дернулся так, что зазвенели цепи. С синим, набрякшим лицом он выглядел жутко. Открывал и закрывал глаза, и были они черны, словно уголь. Он шевельнул сухими, искривленными, словно когти, пальцами. У Яксы волосы зашевелились на затылке. Похоже, они с Вигго играли в опасную игру.
– Вигго-о-о, ты знаешь, кому служишь? Слышал ты о Рябо-о-ом поле?
– Он сам мне об этом сказал!
– Но он не слышал! – голос вещего перешел в шипение. – Не слышал он о твоем выкупе. Ты говорил: род из Венло не хочет платить за тебя, а сам ты ценишь себя высоко. А не говорил, что´ тебе приказал твой брат, что́ решили на тинге?! Ты должен вернуться как истинный скандинг: с головой Яксы и его дружины на щите. Ты стал мягким, как неперекованное железо. Не в силах сделать того, что купило бы тебе свободу, выдумал ты сказочку, что род твой не желает давать выкупа.
Якса поднял удивленные глаза на Вигго. Тот кивнул.
– Да, это правда, – сказал скандинг. – Ты много знаешь, и говоришь в надежде, что протянешь с нами до вечера.
– Ты не должен сам убива-а-ать, – тянул визгун. – Освободи меня, я это сделаю. Вернешься к своим с головой лендича. В чести и славе… И не тронешь своего хозяина и пальцем.
– Нечистый дух, говори, что я тебе приказываю! – выкрикнул Якса. – Во имя Ессы, который вернул законы Праотца, вывел нас из неволи змиев и столемов. И который пролил кровь, чтобы мы сильны были духом мужества!
– Я не упырь, рыцарь, – в черных глазах словно бы загорелись огоньки. Визгун все время двигался, исследовал силу и крепость цепи. Якса со страхом увидел, что визгун удлинился, изменился: кожа висла на костях. Это уже не был Бернат, это был жестокий тощий упырь. – Угадай, кто говорит с тобой!
– Если ты не Бернат, то ступай, проклятый Волост, в бездну!
– Ты путаешь меня с моим первородным сыном. Так что же, не узнал? Это я, твой отец. Сыне, позволь мне встать, освободи… Тогда скажу тебе, что случилось на Рябом поле на самом деле… Расскажу тебе, как жить.
Голос упыря изменился – теперь он был властным, печальным, красивым!
– Ступай прочь, дух нечистый!
– Так меня тоже называют, – прошипел вещий и поднял голову, словно желал присмотреться к Яксе. – Ты меня не узнаешь? Я – Первый.
– Если ты даже сам Чернобог, ступай прочь, именем короля-духа!
– Я первый человек, которого Праотец слепил из глины, снега, железа и собственной крови. Которого он сделал равным себе.
– Ты взбунтовался, а потому он сбросил тебя в бездну, приковал к столпу света…
– Я твой отец и брат. Первый человек, обреченный оттого, что я не желал бить поклонов Праотцу! А кто таков ты?
– Говори во имя Ессы, проклятый упырь, кого ты убил в ауле Орхана?!
– Ты ранен в сердце, мой Якса. Ты истекаешь кровью. Из-за любви, что сильней железа, чести и славы. Ты, праведный рыцарь, наследник Дружичей, великий лендийский господин, полюбил Селенэ, степную девицу, дитя ветра, солнца и коней. Вопреки целому миру. За это ты носишь знак позора. Рыцарский суд отобрал у тебя кусок герба за недостойную любовь к хунгурке.
– Неправда. Я получил его за поступок отца. Но где она? Была в ауле. Она жива? Ты ее убил?
– Жива, да, наверняка еще в сознании. Но спасать ее поздно. Ты не успеешь. Я чую кровь. Бой будет жестоким и не последним…
Вигго ухватил щит Яксы, бросил тот рыцарю, так что пойманный врасплох лендич согнулся, подхватив его в последний момент.
– Село восстало! – рявкнул яростно скандинг. – Идут на нас! Всей ордой!
Якса не слушал. Стоял над визгуном, смотрел прямо в черные глаза.
– Где она? Что ты с ней сделал?
Таран ударил в дверь так, что посыпалась пыль. Они слышали шаги, крики, потом сильный, хотя и подрагивающий голос:
– Господин Якса, выходи по доброй воле! Мы хотим только визгуна!
– Отступитесь, хамы! – рявкнул в отчаянье рыцарь. – Зарублю!
– В сбор! – раздались крики. – Вместе! Напрем! Вперед!
Треск рассаживаемых дверей, шелест кустов под стенами. Они атаковали со всех сторон. Двери устояли – потому они полезли в окна. И вот из голого, обгоревшего отверстия пала одна тень, потом вторая, третья…
Последний прыгнул прямо на Вигго. Скандинг это почувствовал, поднял щит к левому плечу. Падающий воин рухнул прямо на него, сбил скандинга на колени.
Завыл, когда запел меч Яксы и ударил его по рукам. Рыцарь добавил щитом, отбросил нападавшего к каменной стене, подскочил. Оружие само провернулось в руке – сунул клинок в живот, прикрытый стеганкой, пробил материю и тело, так что кровь брызнула на руки.
Раненый заорал, выпустил топор, сжался, когда Якса вырвал меч. Дружич получил в спину – согнулся, но кольчуга выдержала. Ощущая адскую боль, он развернулся через левое плечо к наступавшим.
Те накинулись на рыцаря втроем – хорошо зная, что поодиночке не победят мужа в панцире. Удар топора он принял на сердцевидный щит, услышав звон железного умбона. Мечом перехватил удар кривой хунгурской сабли. И тогда третий из врагов по дуге зашел за спину рыцарю, размахивая топориком…
– Вигг… – голос увяз в горле у Яксы. Неужто?
Свист, фырчанье воздуха: скандинг бросил оружие. Острие воткнулось в голову, повалив воина в куртке. Вигго подскочил, вырвал топор, ударил вертикально вниз остро окованной, сужающейся книзу рукоятью, пришпилил стонущего противника.
– Воден! – загремел он. – Как же я это люблю…
Ринулся на подмогу Яксе, но из оставшихся врагов тот, что с саблей, бежал к воротам, второй отступал, прикрывая ему спину, крутя топором.
Шансов у него было не больше, чем у голубя против стаи ястребов. Якса заблокировал удар щитом, скандинг воткнул топор в круглый баклер противника, придержал, в то время как лендич поднимал руку…
Клинок пал, словно молния! Прямо на правое плечо воина, у самой шеи, прорубив стеганку, мясо, кости, глубоко рассекши тело.
– Кро-о-овь, – рычал вещий, метаясь и ослабляя цепи. – Хочу-у-у! Больше!
Якса и Вигго кинулись к двери, где последний противник морочился с топором, который придерживал обе створки ворот.
Слыша крики приятеля, воин обернулся со страхом в глазах, свистнул саблей – раз, второй, но скандинг сбил удар щитом, рубанул по руке, потом снизу, ударил легким боевым топориком в пах, добавил в грудь, так что хрустнули ребра. Тяжело дыша, склонился над раненым, стонущим противником, уперев ногу ему в живот, дернул, не без труда высвобождая оружие.
– Есса! – крикнул рыцарь. И тогда одну из створок дверей пробил наконечник копья, пройдя рядом с глазом Яксы.
Он ударил мечом, перерубая ясеневое древко, отрубил наконечник. Затрещало ломаемое дерево. Древко топора, что торчал в кольцах дверей, треснуло, ворота раскрылись в обе стороны, впуская свет красного солнца. Они увидели выставленные копья, шкворни и рогатины, кудлатые головы селян и блестящие шлемы воинов. Стена щитов наклонилась, когда группа вооруженных людей кинулась в двери сбора.
Но прежде лопнула с металлическим звоном цепь. Внезапный визг, голос, поразил и напирающих, и защитников – он отбирал силы, волю, вкручивался словно ледяная сосулька в череп, расходился волной боли в ушах, глазах, внутренностях.
Мрачная, костистая, высокая фигура поднялась за спинами Яксы и скандинга. Истрепанные полы шубы Берната забились, когда он развел костистые ладони, на которых из-под кожи вылезали когти.
– Се я! – загремел вещий.

8

– Никогда и никого я не миловал, – зазвенел голос: мягкий и спокойный, как у отца, наказывающего детей. – И ты не станешь, Якса из Дружичей. Что ищешь – найдешь в долине Белой Сарбии, у перекрестка, под тремя буками. Найдешь живым, но с помощью не успеешь. Потому что мне станешь кланяться!
– Он восстал! – крикнул Зорян. – Слишком поздно. О, Гром, уходите!
– Убить его! – ревел Дрогош.
– Убей, – слышался голос вещуна, который вел молодого, как мундштук и острога ведут неспокойного жеребчика. – Бей лендича! Отомсти! Это все из-за него…
И Дрогош побежал, оттолкнув Зоряна, оставив без опеки дурачка Грифина. Сам не понимал, как дал себя опутать, бежал с копьем наперевес на Яксу, готовясь ударить.
Рыцарь, однако, развернулся спиной, словно вообще не заметив несущегося на него врага. Меч свистнул в свете лампы, плоско, слева, над щитом. Он рубанул вещего, но визгун отбил удар рукой, словно защищался от ребенка, пнул в щит, оттолкнул лендича – так, что Якса правым плечом и непокрытой головой приложился о стену и упал на колени, не выпустив, правда, меч.
Дрогош с криком накинулся на него. Воткнул бы копье ему в бок, прошивая звенья кольчуги как тряпку, но в последний миг между смертельным острием и панцирем оказался круглый красный щит. Принял на себя удар, сбил в сторону, так что древко задрожало в руке. Скандинг! Кричал что-то, что не слыхать было в воплях и шуме, но слова, которые шум заглушал в его ушах, тотчас явились в душе у Дрогоша.
– Грифин! Охраняй его! Если он погибнет – пропало село!
– Убей хунгурского ублюдка! – прошипел визгун в ухо Преславу. – Сейчас никто его не оборонит, скажут – погиб случайно.
Дрогош развернулся, потому как вокруг кипел хаос – вооруженный люд, который с ним вместе ворвался в сбор, бился друг с другом, до крови, в безумии, слова визгуна резали их, словно лютая нагайка. Так начиналось безумие; вещий шептал каждому свои слова, раздувая безумие и резню.
Юноша обернулся к сыну Берната. Увидел Преслава – тот вставал, точно дубовая коряга, над скорченным, трясущимся Грифином.
Топор в руках, замах за спину!
Прежде чем топор опустился, Дрогош метнул копье. Промазал; оно чиркнуло о щеку дядьки, словно стрела; оставила след, будто терние. Дрогош нащупал за поясом корд, уже в беге вырвал его из ножен, перебросил щит, чтобы прикрыть…
Грифин ударил в него, будто дикий вепрь. Неожиданно, коварно, с силой, какую Дрогош и не подозревал у слюнявого, трясущегося дурачка. Сбил его с ног и потянулся – обеими руками, расставленными пальцами – прямо к глазам юноши!
Воткнул ногти почти в глазницы, пестун упал, хотел еще прикрыться рукавом. В Грифина вселился бес или воля визгуна. Он прыгнул в лежащему Дрогошу, схватил его за голову, сунул большие пальцы в глаза…
Не сумел! Острие топора описало полукруг, поднимаясь вверх. Пало на кудлатую голову, разрубило ее словно старый пень, поднялось и упало снова… А с ним вместе ушло бернатово наследие и дрогошев жребий.
– Гром! – зарычал Дрогош. – Отомсти! Во имя всех богов…
Он уже ничего не видел, глаза его ужасно болели, едва узнавали размытые фигуры вокруг. Кто-то схватил его за плечо, встряхнул, подтолкнул в сторону села, указывал посохом за спину…
Зорян! Кричал, лупил, расталкивал дерущихся.
– Уходите! Как он войдет на башню – нам конец!
Его голос звучал сильнее бормотания вещего. Был словно ведро холодной воды, словно молния. Волхв подталкивал их к бегству, заставлял закончить бой, опамятоваться.
– Пляшите, когда я играю, – кричал громовым голосом вещий. – Танцуйте, пока я к колоколу не дойду! Тогда – поклон мне отдадите.
И пошел – скорее поплыл среди бурьяна, которым поросла середина сбора. Вступил на обомшелую ступень, та затрещала, посыпалась пыль. Вещий шел.
– Не знайте милосердия! – кричал он. – Разрывайте тело на куски, до голых костей!
– Прочь отсюда, в леса и на реки! – кричал Зорян. – Ступай, сгинь, пропади навеки!
И вещий – в крике и замяти – пошел. И дошел бы, когда бы ни Вигго. Ударил бы в колокол, и тогда Тура заросла бы бурьяном, осотом и травой.
Скандинг прыгнул из-за щита, которым защищал себя и рыцаря. Схватил лампу, плеснул маслом на высохший бурьян и сухостой, поднявшийся в сборе. А потом наклонился, ткнул в разлитое масло утлым огоньком, едва горящим на фитиле лампы!
Сушь в сборе была такой большой, что бурьян сразу занялся огнем. Пламя выстрелило вверх, затрещало, загудело, обнимая скрученные как змеи заросли. Прыгнуло вверх, на обомшелые доски, обняло бревна, скользнуло к скрещенным балкам над каменным алтарем. А потом, словно подпитываемое волей уже многие годы отсутствовавшего в сборе Ессы, поглотило трухлявые, рассыпающиеся ступени, пошло вверх, прокоптило стены, выстрелило колонной вверх.
Вигго приобнял рукой обмякшего Яксу, выволок его на свет, застонал, забрасывая тело себе на спину, и, склоненный, сгорбленный под тяжестью, рванул к лесу.
Сбор же сделался огромным факелом. Дугообразные ворота и окна превратились в пасти, плюющиеся огнем, вверх выстреливало красное зарево, будто из кузнечной печи, вертикально, столпом, колонной, наполненной искрами. Храм сделался Навией, бездной, погибелью, в которой как в проклятом огне очистилась окаменевшая душа Берната. Ступени и деревянный потолок боковой часовенки провалились под вещим, пламя охватило мертвую фигуру, испепелило его лучше, чем жертвенный костер.
Визгун зарычал. Ухватился за веревку колокола, но та занялась огнем, пережглась в один момент. Визг прошил воздух, полетел между хатами села, когда проклятое тело Берната превращалось в пепел и горсть черных костей. Вместе с последним криком визгуна солнце спряталось за пущу Буковины. Настала тьма, пора упырей и берегинь, которые ждали у сбора страдающую душу володаря. И схватив ее – разорвали на части.

9

Синеватые сумерки просвечивали между кронами седых деревьев. Когда волхвы прикладывали уши к их стволам, то слышали голоса из будущего. Однако нынче дубы шептали лишь песню минувшей славы и смерти.
Бор был полон огней. Светилась пыльца гнилушек в дуплах поваленных деревьев, покрытых ковром мхов и молодой поросли. Летали светляки, а между огромными листьями папоротника мелькали невидимые ве´ли – духи умерших, которые оказались слишком слабы, чтобы отворить языческие врата Навии. Теперь, когда установилась ночь, они кружили неподалеку от живых, ища слов утешения и крошек пищи.
Дрогош миновал огнище – выжженную поляну среди золотой россыпи листьев. Деревья на ее краю искривились от жара и дыма, скрученные, будто змеи, словно бы стволы буков и ясеней убегали от места, где сжигали мертвецов.
Дальше святая роща тянулась без конца, заросшая боярышником и рябиной, широкая, освещенная и полная движения. Дрогош шел; разминулся с большим оленем-самцом, что нес на голове огромные рога: зверь стоял в шаге от него, щипал траву. Дальше безо всякого страха бегали в траве лисы; около куста боярышника медведь чесал бока о старый пень. Пестун вошел в стадо серн и олешек. Видел, как полевые змеи ползут к мискам с молоком, порой вплетаются в длинные волосы волхвинь, барсуки и ласки отираются о человеческие ноги. Тут, в мире богов, без страха подходили они к людским рукам. Мало осталось таких лесов в Младшей, и почти ни одного в Старшей Лендии. Лендичи вырубили боры в Скальнице и Старшой Гнездице, чтобы поставить в тех местах замки и сборы, выбили святых зверей, сожгли памятники богам, создавая королевство: столь близкое для благородных, рыцарствующих и вельможных – и столь же далекое от обычного свободного, как далека от земли Осевая Звезда.
Боги ждали. Младшие объявлялись в дереве. Старшие – в камне. Сперва Дрогош встретил молчаливый взгляд Свантевита. Идол вырастал прямо из корней дуба – столь огромного, что крона его тянулась к вечерним звездам, будто граненый столп. Идол был молодым, еще не вырос, обладал лишь едва заметным божеским телом, с усатым лицом, повернутым на четыре стороны света, с рогом из чистого золота в руке.
Божества выныривали из земли, любимые и ненавидимые, росли, будто молодые деревья, менялись, с каждым веком отчетливей становились их черты, члены проступали под корой, что с годами делалась кожей, наросты превращались в суставы, утолщения – в вены и сухожилия. Пока наконец идол не отрывался и не принимался ходить по миру и вести свой народ в бой. Люди говорили, что нынче такие живут только в Ровоколе.
Дальше, в тишине и покое, вырастали и другие боги – статуя Сварна, с неизменным молотом на боку, из века в век обретала все более человеческий облик. Дальше чернел камень Мокоши, едва-едва напоминающий женскую фигуру.
Земля была полна звериных костей, спутанных кольчуг, почерневших остатков доспехов, щитов, кожанок, мечей и топоров. Лучшие из даров висели на дереве, за спиной у богов. От самой земли и по зеленеющие ветви дуб покрыт был дарами. Золотые и серебряные цепи, некогда свисавшие с бычьих шей скандингов, рыцарские пояса лендичей, остроги, нагрудники, наручи, большие шлемы с отверстиями для глаз – некоторые убраны были драгоценностями, в других все еще желтели кости черепов. К шершавой сухой коре прибиты были мечи в ножнах, изукрашенные топоры сварнов и бо´ев, хунгурские выгнутые луки и почерневшие стрелы. В разветвлениях сучьев блестели чары, мечи из сборов, денары, скойцы, квартники, золотые оболы и самоцветы, заушницы, ожерелья и диадемы. Почерневшие от дыма и огня, который пылал у корней дерева, питаемый лесными девами и волхвами.
Дрогош шел в глубину рощи, к месту, где рос большой искривленный дуб, гнущийся под тяжестью небосвода.
У Волоста не было идола. Этот бог ждал в лесу, в деревьях, в тенях между ними. Он был всюду, куда только тянулся бор, а значит – и в дупле дерева, где торчал череп рогатого кабана, блестящий в темноте.
Дрогош потянулся за ножом, прикрыл глаза, а потом провел острием по левой ладони. Стряхнул кровь в пасть дупла, обильно оросил череп кабана, прикрыл глаза, тяжело дыша.
– Волост, господин леса, воззри на мою жертву, возьми ее, дай знак, помоги мне.
Ждал беседы. Другие боги шептали, давали знаки, отзывались древним языком, но Волост всегда говорил, чего хочет. Тихим, словно шуршанье листьев под дуновением осеннего ветра, шепотом. Гром, Свантевит, Мокошь были невнятны – он же говорил.
Череп в дупле шевельнулся, Дрогош услышал шепот, раздающийся из пасти, словно бы дыра в дереве вела куда-то в другое место: в Навию или в бездну.
– Звезда падающая… Какое безумие ведет тебя в бездну?!
– Что мне делать, Волост? Жребий пропал, Грифин мертв, я – больше не пестун. Тура залита кровью… Куда мне податься, когда Преслав и дядья выгонят меня со двора?
– Незачем тебе богатства мира сего, звезда падающая, – говорил Волост, – если ты слаб. Если не обороняешь свободу. Про дядьев не думай, люди пойдут за сильным. Покажи, что ты крепок, что удержишь жребий.
– И что мне делать?
– Отдайся мне. Ударь челом и поклянись, что не станешь иметь иных богов, кроме меня. Отбрось старую веру, ты ведь и так ее не желаешь. Дай мне то, что носишь у пояса.
Дрогош задрожал. Знал, что так будет, носился с этой мыслью с того момента, как увидел мертвого Грифина.
Вынул из-за пояса Знак Копья.
Хотел воткнуть в пасть Волоста.
– Стой, звезда падающая. Если дух сей еще в теле, прокляни его имя. Я же на чародейское зелье, в тайной рифме закляну. Дух сей тебя оставит, Волост истину тебе явит.
Дрогош схватил Знак в окровавленные руки. С треском сломал.
– Проклинаю тебя, Есса, король-дух Праотца. И изгоняю на веки вечные.
– Дай его, дай, раздавлю!
Дрогош воткнул сломанные половинка Знака в мощные челюсти черепа.
Щелчок! Челюсти сомкнулись, давя медальон. Волост продолжил говорить:
– Ступай и делай, что я скажу тебе, и жребий будет твой. Убей лендича, беса, отщепенца ведов, принеси мне его голову в жертву, а сердце брось детям леса. Поведи людей на Яксу, а потом спроси всех, решатся ли они не дать жребий тебе, тому, кто отомстил за их страдания? И разве их голоса не перевесят при вече в околе?
– Рыцарь… Где мне его искать? Не справлюсь… Впрочем, с ним – Есса, бог сильный, могучий. Он даже месть заставляет позабыть.
– Месть – это право и роскошь. С богом, а хотя бы и против бога! Ступай и не тревожься. Я дам тебе кое-что, чем ты победишь Яксу. Вынь копье и сделай так, чтобы оно почуяло кровь.
Дрогош взялся левой рукой за наконечник, держал долго, а когда отважился взглянуть на оружие, увидел на окровавленном железе грубый рисунок кабана. Встал и почувствовал, как вливаются в него новые силы.

10

Цель была недалеко, но коней они не жалели. Гнали по лесам, по пустошам между горами над Санной. Дальше, быстрее, по взгорьям, по каменистым разливам реки. Кони сперва сделались мокрыми, длинная зимняя шерсть залоснилась, потом покрылась белизной, под конец – пеной. Якса не замедлялся. Они скакали дальше. По хребтам к долине Белой Сарбии!
Была там тропа на широкие горные луга, старый тракт в Монтанию. В месте, где заканчивался лес, Якса приказал искать. Нашли они три бука, выстреливающие из одного ствола, будто языческие идолы, покрытые лесной листвой.
Найдя – он крикнул от боли. Под деревом была могила – недавно насыпанная, прижатая плоскими, с резкими сколами бурыми камнями. Якса соскочил с седла, упал на колени, принялся отбрасывать камни, рыть руками землю.
– Селенэ! – застонал он от боли. Вигго смотрел на него мрачно, потом и сам спрыгнул на землю, присоединился к хозяину. За ним подошли оба гридня. Раскапывали могилу, выбрасывали наверх жирную черную землю. Слишком поздно! Зря!
«Конец», – хотел сказать скандинг, однако остановился, потому что хозяин его словно обезумел, в него будто все бесы Волоста вошли.
И вдруг стук: что-то под ними застучало, зашевелилось, словно желало вылезти из-под земли. Стрыгон, подумалось в панике Вигго. Один уже был, теперь – второй!
Но не сказал ничего, потому что под слоем чернозема ощутил нечто твердое. Толстый необструганный брус, как крышка сундука. И нечто стучало под этой крышкой все громче!
– Отступите! – крикнул Якса. – Я сам! Сам…
Воткнул окровавленные пальцы в землю, схватился за край доски…
Поднял.
Крик прошил утренний туман, поднялся к верхушкам деревьев.
Тихо как рысь, Вигго потянулся за топором – но нужды не было. Потому что это нечто шевелилось в открытой могиле – гибкая, испятнанная землей фигура. С головой, увенчанной темными косичками.
Якса схватил ее поперек, выдернул из ловушки.
– Селенэ! – обнял он ее.
Писк, потом крик; она не могла говорить. Но была жива! Жива, должно быть, попущением Мокши или дреговитского Яруна, господина жизни и свадеб! Но может – это Есса лендичей и сварнов дал ей силы, чтобы она выжила в могиле?
Она перестала кричать, словно бы к ней вернулись память и сознание. И тогда обняла окровавленными руками Яксу, затряслась, голова ее бессильно упала рыцарю на плечо. Она принялась плакать, беспомощно рыдать. И все время говорила, бормотала, бесконечно.
– Убили… аул. Хотел меня поневолить… Бернат из Туры! Я ударила его… под сердце. Вкинули меня живьем… в могилу.
Руки Яксы сжались в кулаки.
– Нет больше Берната. Нет Туры. Я вернулся, моя любовь. Я успел… в последний момент. Есть только ты и я. Я и моя госпожа.
– Я прокляла его! – рыдала хунгурка. – Камнем и кровью, стоящего и лежащего, сидящего и спящего, ходящего и раненого… Чтоб он выл, чтобы все вокруг превращались в упыре-е-ей!
– Хватит! Хватит, прекрати. Все уже прошло!
Они соединились в поцелуе. Лендийский рыцарь и дикая девица из степей, в холоде раскопанной могилы, зябким утром над Белой Сарбией. Она и он.
Самбор и Вилкомир удивленно смотрели на это. Но Вигго поглядывал в другую сторону. Встал, потянувшись к рукояти меча, но рука его опустилась. Не сегодня. Не сейчас. Не время для смерти.
Он схватился за топор.
Лес ожил.
Вставал медленно, но неумолимо. В ямах под корнями деревьев, в диком боярышнике, за поваленными стволами появились тени. Сперва лоб, увенчанный оленьими рогами. За ним – другой: покрытый косматым медвежьим мехом. Головы появлялись в лесных просветах как призраки. Фигуры, укутанные мехом, шли со стороны тракта, словно волкулаки и локисы – или стрыгоны, возникшие из проклятого тумана.
Шли они со всех сторон. Сгорбленные, но высокие, покрытые шкурами волков, медведей и кабанов. В шлемах и шишаках, украшенных головами диких зверей, рогами оленей, листьями, ветками, чтобы лучше растворяться в полумраке дикого бора. С перьями на шапках и шлемах, вооруженные копьями, сулицами, топорами, дротиками, тесаками. Одетые в кожанки, меха; редко на ком был кафтан.
Подняли они станицу, украшенную головой вепря, и тогда Вигго узнал того, кто шел рядом с хоругвью. Юноша из села. В шишаке, со щеками, обмазанными кровью. Но Дрогош… уже не был покорным кметом из Туры.
А потому Вигго покрепче взял топор и положил руку на плечо рыцаря.
Язычники окружали их со всех сторон…

Дополнение для внимательного читателя

Арба  – простая двухколесная повозка хунгуров для перевозки шерсти, шкур и людей, обычно запряжена волами, реже – конями.

Аул  – степное село, состоящее из нескольких юрт и шатров, в котором живут тридцать-сорок человек. Обычно это одна широко разветвленная семья, в чей состав включают не только мужских потомков вместе с женами и наложницами, но и рабов и слуг вместе с женщинами и детьми. Аулом всегда управляет самый старый из членов рода, носящий титул «даркан». Когда хунгуры кочевали по Бескрайней Степи, аулы были куда меньшими, потому что если они становились велики, требовалось удерживать огромные пастбища и территории, на которых пасли стада овец, коз и скотины. Тогда было в обычае, чтобы младшие сыновья отходили вместе с женами, юртами и животными, создавая собственные аулы. Но после покорения Дреговии и Лендии, когда хунгуры получили в свою власть более плодородные земли, эти структуры уже не нуждались в гигантских пастбищах, особенно учитывая то, что захватчики требовали от покоренного народа – ведов – многочисленных даров, дани и подношений. В то время аулы сделались куда более многочисленны – поэтому, а еще и потому, что, пребывая во враждебном окружении, хунгурам приходилось держаться вместе.

Бадев  – название одной из пород лошадей, доступных в Веддии, особенно в Младшей Лендии, скорее всего, приведенных сюда из степей Югры. В зависимости от того, выращивают ли их за Кругом Гор или же в степях вне его – например, за Нижними Вратами, называют их кухайланами или румельцами. Оба вида красивы, сухощавы и стройны, необычайно легки, особенно кухайланы, а потому подходят для легкой кавалерии, но не для тяжелых рыцарей. Румельцы – это бадевы, которых разводят на территории Лендии, где есть лучший доступ к корму, а потому они больше кухайланов и при том остаются быстрыми и необычайно выносливыми.

Бесы  – под этим именем понимаются старейшие и самые опасные демоны древнего леса, дети и сыны Волоста, а порой – и более старший помет Чернобога. Язычники до сих пор почитают их как богов леса; в древние времена им приносили жертвы и проведывали в храмах и континах старых богов. Нынче Единоверцы загнали их во тьму, в самые темные уголки боров, где они ждут возвращения древней славы, время от времени беспокоя людей.

Ведда  – земля обетованная, та часть мира, которая оказалась покорена ведами и другими народами, выведенными Ессой из Тооры в конце века камня. Во многочисленных войнах они победили Тауридику, домены столемов, очистили леса от чудовищ и бесов, заложив много королевств, самые сильные из которых – это Лендия, Дреговия, Сварния и несколько поменьше.

Волост  – обманщик, насмешник, злой хромец, господин первобытного леса, бесов и врагов Единоверцев, сын Чернобога и первой женщины, чье имя было проклято. Владыка Навии, языческой страны мертвых, вечной и мрачной чащобы, которая проникает и в мир живых. Владыка непокоренной природы, безумия и свободы, древних пиров и обрядов, когда одичавшие люди соединялись в круги, живя в абсолютной свободе, независимо ни от кого и ни от чего. Волост предлагает вольную жизнь в глубине лесов, соединение с дикой природой, обманывает людей, сбивает их с истинного пути, а селян склоняет к тому, чтобы те бросали поля и дома и шли в его круги в лесу, где не будет ни господ, ни дани, ни иноков, ни королевских мытарей. Наибольший враг и неприятель Праотца и его детей. От Волоста и его бесов – спаси нас, Праотец!

Гром  – старший из младших богов ведов, хорошо известный также и в Дреговии, где клянутся его именем и от его имени совершают сделки, доныне клянясь Громом на мече. Идол его обычно возрождается из корня дуба, а после долгих лет, когда уже вырастает, напоминает усатого старика с посохом или копьем. Язычники поныне верят, что он не раз останавливал змиев и столемов от уничтожения Ведды. Имя его никогда не произносилось всуе, чтобы он не выслал своего беса – Перуна. Храмы Грома ставили на взгорьях, окруженных рвами и огнищами для жертв, в центре же сажали корень дуба, из которого вырастал идол божества.

Деэль  – богатый плащ, подбитый мехом, который носят самые достойные из хунгуров и их прислужников. Левая пола в нем заходит на правую, а застегивается он сбоку.

Домарат  – старший слуга и надзиратель двора, палация или рыцарского града, занимающийся присмотром за слугами, заботой о защите и распределением заданий для рабов и подданных. Также он главный среди челяди, не связанной со слугами в доме хозяина.

Дуб Расхождения  – огромный дуб, у которого прибывшие с востока веды разделились на племена, разойдясь во все стороны и создав собственные страны – Лендию, Дреговию, Подгорицу, Вагрию и другие. Согласно легенде, тогда-то изготовили и Дубовую Корону ведов, которую, якобы, позже добыл король Лендии (хотя есть серьезные сомнения, что это был оригинал). Ради памяти о соединяющем их мире в дуб были воткнуты мечи и копья. С тех времен Дуб никогда не могли отыскать, стоит он где-то в дикой пуще; на стволе его темнеют клинки древних владык. Тот, кто отыщет его и вынет те клинки, якобы соединит все ведийские племена. Но стоит предостеречь, что – особенно в Младшей Лендии – находится немало гуляк и обманщиков, которые якобы знают, где растет это дерево, и продают дуракам за скойцы и дукаты сведения о тропах, что ведут в пустые дебри.

Дубовая Корона ведов  – как уже упоминалось, это корона, которую во времена торжеств носит король лендичей, а добыл ее, как говорят, Моймир Старый, который первым соединил Старшую и Младшую Лендии. Это старый обруч из золота, украшенный дубовыми листьями, изумрудами и золотыми лилиями, закрытый сверху. Однако находятся и те (особенно среди дреговичей), кто утверждает, что корона была помещена и навеки скрыта внутри Дуба Расхождения. А головной убор, который использовал Моймир, был якобы другим, только лишь подделкой, поскольку истинная сделана была из сердцевины твердейшего дуба, а не из золота.

Дуна  – самая большая река, протекающая через Старшую Лендию и ее столицу – Старую Гнездицу. Свое начало она берет в Круге Гор, впадает в море неподалеку от Винеты. Широка и судоходна, именно по ней сплавляют на север разнообразное добро королевства – зерно, дерево, соль, а в языческие времена – рабов.

Единоверцы  – так в Ведде зовут верующих в Праотца и его помощника, короля-духа Ессу, который века и тысячелетия назад, едва лишь люди научились обрабатывать камень, бронзу и железо, вывел своих верных учеников из древнего города Тооры на востоке, и, проведя через Бескрайнюю Степь, через пустыни и пустоши, привел в Ведду, где те основали собственные королевства, расправляясь с бесами, столемами и тауридами. Зовут их Единоверцами, поскольку они, в противоположность язычникам, каковых осталось в Ведде уже немного, имеют только одного бога – Праотца, который вознес мир из морских глубин.

Есса  – король-дух, набольший вспомоществователь Праотца, живший эоны и века назад в древнем городе Тоора Кхем на востоке. Ибо в те времена люди научились плавить и ковать металлы и, выстроив наибольший в мире город, возгордились и забыли о законах, которые Праотец вырезал на стенах первого сбора. Когда Есса, по милости творца, прозрел, сам на тот момент будучи жестоким разбойником и ловцом рабов, взбунтовался против обитателей Тооры, что почитали бесов и демонов, и со своими последователями отправился на запад, Дорогой Неба добравшись до Ведды. Но когда он принялся проповедовать многочисленным народам, жившим тут, предоставленные самим себе веды принялись возвращаться к старым практикам; тогда Есса впал во гнев и встал на бой против собственного брата – Бедды. Он победил Бедду, но даровал ему жизнь. Увы, Бедда, не оценив милости, копьем нанес Ессе удар в спину, от которого и пал король-дух. Умирая, он простил брату предательство, а среди ведов и прочих народов выбрал лучших из воинов и отметил их щиты своей кровью, дав тем самым начало рыцарским родам лендичей, сварнов и других народов. Его тело, возможно, покоится в Короне Гор вместе с прочими воинами, королями и владыками, которые спят вечным сном, глядя на Ведду; они проснутся, если когда-нибудь Волост, загнанный с бесами и упырями в угол, встанет на последний бой против мира.

Жребий  – единичное хозяйство селян, обычно вмещающее столько земли, сколько за один день можно вспахать парой волов. Жребии наследуют только свободные селяне, смерды и невольники работают на земле, которая принадлежит хозяину.

Жупан  – королевский чиновник, занимающийся поддержанием порядка, обычно он находится в замке или в граде. Каждый кастелян имеет нескольких жупанов.

Звезда Осевая  – поддерживает свод неба. Это самая крупная и яркая из звезд, которая является также и столпом, колонной, чье основание погружено в морские бездны. Там к ней прикован Чернобог, который за свои преступления обречен целую вечность вертеть столп неба, вращая небесную сферу – то есть чередуя цикл дней и ночей.

Змии  – согласно верованиям Единоверцев, древние создания, огромные, порой – летающие змеи, которых люди победили на рассвете эпохи камня. Согласно жрецам языческих богов, именно они создали мир для самих себя, используя для этого свои выделения, дерьмо и мертвые тела соплеменников. Змиев уже нет, однако согласно легендам, некоторые змеи и полозы превращаются в них, если слишком долго живут вне контакта с людьми, поскольку они так и не забыли, что некогда мир принадлежал им. Когда обычных змей становится слишком много, они свиваются в клубок и выращивают в нем огромного полоза, питая его своим молоком. Когда же полоз проживет десять лет, он превращается в Трусию – опасную змею, которую в языческие времена считали в рощах божком и которая пожирала людей. У Трусии уже есть крылышки и два опасных когтя, а после ста лет она превращается в малого змия. Через следующую тысячу лет тот превращается в Короля Змиев – у него вырастают когти и ядовитый хвост, а порой еще и дополнительные головы. Однако бояться этого не следует, поскольку это немалый промежуток времени и ни один змий еще не сумел вырасти до такого. Кости этих огромных созданий порой можно найти в лесах и урочищах Ведды.

Инок  – жрец Праотца, бога самой большой и сильной веры в Ведде. Обычно он – главный в сборе. Зовется также «садовником божьим», поскольку заботится о саде, окружающем храм, – тот символизирует мир. А потому инок, как хороший садовник, обстригает деревья и следит, чтобы среди верных не возродились дикие ветви и отравленные плоды Волоста.

Карс  – древний бог ведов, старше, чем Гром и младшие божества, вырезанный из камня покровитель изменений, дождей и осадков. А также людей, превращающихся в зверей, особенно в волков.

Кастелян  – также градодержец, хозяин города или комес. Высокий земский чиновник, управитель лендийского града или города, собирающий подати и дани, заведующий стенами и защитой, а во время войны – командующий хоругвями подвластного ему рыцарства. Но сильных владык, которые обладают собственными частными градами, замками или местечками, тоже называют градодержцами или кастелянами.

Княжич  – золотая луна, восходящая над Веддой и наверняка над всем миром. Порой – в образе кольца, порой – полного щита, иной же раз – выглядящая как полумесяц или рогалик. Но хуже всего, когда вместо Княжича восходит Халь.

Корона Гор  – самая высокая часть Круга Гор, опоясывающего Старшую и Младшую Лендию. Она – словно корона на голове у короля, а у стоп ее лежит королевство и открывается вид на Бескрайнюю Степь и многочисленные страны. Во время различных исторических бурь всегда была последней опорой владык – и прибежищем изгнанников и язычников. В самой высокой ее части находится пустынь Жертва, а над той в горных гротах спят вечным сном – с конями, оружием и доспехами – короли-духи Лендии и вернейшие и лучшие их рыцари, избранные самим Ессой, которые должны проснуться и двинуться в бой, когда настанет время последней схватки с Волостом за власть над миром.

Круг Гор —  цепь, изгибающаяся продолговатой подковой и обнимающая с севера, востока и юга границы Королевства Лендии. Эти горы высоки, и хотя обычный путник без труда найдет удобную дорогу через перевалы или проходы, для целой армии цепь эта представляет серьезное препятствие. На юге, в Монтании, находятся Нижние Врата, на северо-западе – Врата Санны: понижение, через которое можно добраться до Подгорицы.

Лес Винланда, Великий Лес  – лежит у западных границ Лендии, где нет гор или возвышенностей, кроме отдельных скал. Лес опасен: он – место обитания многочисленных язычников, не признающих власти лендичей. Поскольку он служит границей между Лендией и Сварнией, сквозь него ведут несколько просек – дорог, вырубленных в лесной чащобе; ими ездят купцы, рыцари и целые караваны с товарами. Дороги снабжены бронами – укрепленными деревянными башнями либо фортами, где можно укрыться и отгородиться от язычников из леса.
С запада владыки сварнов вырубают лес, уничтожают его огнем и железом, превращая язычников в рабов и вырывая у пущи все новые территории, где ставятся села и замки. Впереди у них огромные просторы девственной пущи, но если когда-нибудь сварны приблизятся к границам Лендии, оба государства ждет долгая и кровавая война.

Манкурт  – лишенный воли раб хунгуров, обычно пленник или преступник, которого подвергают жестокой церемонии. Его привязывают к нескольким колышкам или заковывают в колодки, широкие ровно настолько, чтобы он не мог прикоснуться к голове или тереть ею о землю, бреют ему голову и надевают на нее шапку из свежей мокрой шерсти. Потом выгоняют его в пустоши или выставляют на несколько дней на солнце. Стягивающаяся шапочка повреждает голову, приводит к тому, что манкурт теряет волю и память, не знает, как его зовут, откуда он происходит, делаясь безвольным животным, выполняющим любое поручение хозяина.

Младшая Лендия  – край на юго-востоке Лендии, между Старшей и Монтанией, все еще дикий, полный язычников и странных культов, со скрытыми в лесах священными рощами и континами, посвященными богам, которые ходили по Ведде, когда мир был молодым.

Мокошь  – древняя богиня язычников, вырезанная из камня. Опекунша женщин и домашнего очага, работы, овец и женских занятий, таких как прядение, воспитание детей и ворожба.

Монтания  – страна у южного Круга Гор, управляемая господарем, покоренная и обложенная данью королями Лендии. Монтанцы имеют недобрую славу в Веддии, часто предают, меняют хозяев, словно сорочки, но на их территории находятся небывало важные Нижние Врата, сквозь которые ведет безопасный путь из степи в королевства Лендии, проходящий через высокие и опасные горы.

Мора  – древняя богиня мрака и зимы, темноты, что опускается на Ведду в конце каждого года. Разъяренная, она может привести к тому, что урожай сгниет под снегом, а скотина падет, не в силах отыскать прошлогоднюю траву. Пока длится зима, ей приносят дары, но когда приходит весна, язычники устраивают Хлестание Моры – обряд, в котором бьют и презирают ее изготовленные осенью памятники, обливают те водой и пивом. А потом статую выволакивают из людского поселения и выбрасывают в реку, чтобы уже никогда не вернулся призрак мороза, снега и голода.

Нижние Врата  – лежат в южной части Круга Гор, закрывающего Лендию и Монтанию. Тут, в узкой долине, находятся уступы Санны, которая, когда течет по направлению к Бескрайней Степи, протекает сквозь плотины и каменные врата, сделанные из крепчайшего базальта. В любой момент врата могут быть заперты, отрезая воде выход из Лендии в степь. Хозяева Монтании поставили тут мощный замок и удерживают гарнизон, охраняя границы от орд, приходящих с юга. И собирая соответствующую плату за проход. Со времен, когда Монтания сделалась леном Лендии, стражу тут несут королевские гвардейцы.
Врата – не творение людей, их соорудили столемы, которых века назад победили и изгнали в горы первые веды, прибывшие с востока вместе с Ессой.

Око´л —  просто центральный град, окруженный валами, меньший чем замок. Некогда это было место укрытия для племенного сообщества, для нескольких – до десятка – сел, а нынче это обычно владение короля или сильного лендийского господина.

Палатин  – высокий чиновник, отвечающий за представление короля в одной из провинций Лендии. Королевский палатин занимается охраной владыки и командует гвардией, палатины Старшей и Младшей Лендии руководят войсками, выставляемыми упомянутыми землями королевства. Палатинами Монтании, Подгорицы и Дреговии становятся принесшие клятву владыкам Старой Гнездицы князья и господари этих стран.

Палаций  – каменный дом, который ставят в селах, принадлежащих рыцарям, усадьба господина или богатого человека. Обычно он соединен со сбором и садом и окружен частоколами, валами и палисадом.

Подгорица  – страна, подчиненная Лендии, находящаяся за Западным Кругом Гор, защищающая границу королевства с запада и управляемая наследственными господарями, которые являются ленниками Старой Гнездицы. Она возникла из рыцарей-изгнанников, сбежавших рабов и слуг, из бунташных иноков и изгнанников, которые, сбежав за горы, занимали пустые поля и скалы, ставя крепости и создавая собственные княжества и око´лы. Объединенная Душаном, который дал начало первому роду господарей, в конце концов сделавшихся ленниками Лендии.

Праотец  – тот, кто был в начале, создатель мира и всякого сущего и любой вещи, какая только есть в мире, в том числе – Ведды. Он воздвиг сушу из морской бездны, создавая землю. Украсил ее прекрасными горами, лесами, реками и долинами, чтобы мир был как кристалл – отражением чистой души Праотца.
Но тогда он увидел, что земля – и Ведда – пуста. И принялся он создавать существ – красивых и гармоничных. Начал с простых, малых и примитивных – с насекомых, потом создал птиц, животных, скотину, а в конце призвал к жизни тех, кто умнее прочих, – собак и лошадей. И наконец приобрел достаточно сил и умений, чтобы создать первого человека.
Праотец влил в него всю свою силу – поскольку хотел получить брата, равного себе. Но не сумел предвидеть человеческой природы и того, что, будучи свободным, тот станет думать иначе, чем хотел его создатель. Потому первый человек взбунтовался и, взяв имя Чернобога, захотел уничтожить Праотца, чтобы самому владеть миром, да к тому же пожелал творить собственных созданий, злых и несовершенных, как и он сам: змей, хищников, змиев, а потом – упырей и бесов.
Праотец победил его и в наказание приковал к столпу, что поддерживает мир. Но все еще оставался в одиночестве. Потому снова попытался создать великое дело – но на этот раз он сотворил двух людей, мужчину и женщину, и дал каждому из них другую часть своей силы, чтобы вместе они создавали силу и величие.
Но людям было непросто в мире, который после борьбы с Чернобогом сделался жестоким местом – зарос диким лесом, где жили бесы и упыри. Потому Праотец вырубил для людей поля и построил там первый Сбор, который должен был стать их убежищем. На стенах же он разместил таблицы с законами, чтобы жили они иначе, нежели звери и дурные плоды Чернобога.
Но люди были любопытны. Однажды женщина из интереса сошла в подземную бездну и повстречала там прикованного к столпу мира Чернобога. И как оно обычно случается с женской плотью, дала ему себя соблазнить и околдовать. Чернобог родил с ней сына – Волоста, который, едва родившись, сбежал в лес, к бесам и упырям отца.
Праотец, узнав об этом, разгневался. Выгнал женщину, трижды прокляв ее имя, но не сумел предвидеть, что мужчина не пожелает оставаться в одиночестве и уйдет за соблазнительницей.
Таким-то образом люди навсегда покинули Сбор и принялись жить в лесах, сражаться с чудовищами и плодить себе наследников. Когда наступили века камня, они забыли о Праотце, отдавая почести божкам и богиням. Сражались они и со змиями, которых создал Чернобог и которые расплодились, взяв под свою власть землю. Но творец не оставил свое творение, некоторых из людей он одаривал исключительной силой, чтобы они могли предводительствовать остальными. Первым из них был Доман, победитель Короля Змиев. А следующим, через многие годы, стал Есса, который вывел ведов и другие народы из древнего города Тооры, где они жили по жестоким законам.

Пустынь  – место, где худшие из преступников и злодеев могут искупить свои грехи тяжелой работой, послушанием и болью, если только их пощадят королевские жупаны и они будут приняты гвардианами, что стоят во главе этих сообществ. Обитатели пустыней, называемые пустынниками, приносят клятвы чистоты, живут вне мира, редко выходя за стены. К тому же до конца своей короткой жизни они искупают предыдущие свои грехи, калечат себя цепями, бичуя – себя или товарищей. Жизнь в пустыни нисколько не легка – это растянутое во времени наказание, чтобы виноватый смог снять с себя вину за преступления молитвами к Праотцу и просьбами о милосердии Ессы. У пустыней есть свои собственные организации и предводители, о которых они, однако, не говорят миру. С точки зрения обычного человека, все пустынники одинаковы, и только будучи одним из них, можно распознать истинную их иерархию. Пустыни дают королевству Лендии разнообразные ремесленные изделия, ставят сборы, замки, грады, корчуют леса и куют доброе железо.

Самобойка  – ловушка на медведей, что желают добраться до меда в лесных бортях; это просто колода, подвешенная на дереве около борти. Зверь, забираясь, отталкивает ее лапой, однако самобойка возвращается и бьет медведя, который, разъярившись, обычно слезает с дерева и теряет охоту подбираться к меду.

Сбор  – первый из них построил людям Праотец далеко на востоке, на поляне, которую он вырубил среди первобытного леса. Место молитв и его прославления, а в старые времена – место укрытия от бесов и зверей в мрачном, пугающем лесу. На стенах сборов находятся таблицы законов, которым Праотец обучал первых людей, чтобы те отличались от зверей, а также Знак Святого Копья – оружия, которым был убит Есса, величайший из королей-духов. Каждый сбор окружен садом, за которым присматривает инок, воплощающий правила Праотца, поскольку мир – это сад, а люди, звери и растения, предоставленные самим себе, дичают под влиянием Волоста. Потому следует обрезать его, как плодовые деревья – ведя на нужный путь.

Сварния  – страна, лежащая за Лесом Винланда, поделенная на несколько королевств, яростно сражающихся друг с другом. Из Сварнии происходит немало оружия и доспехов, которые используются в Лендии, в том числе шлемы, шишаки, узкие мечи и сварнийские кони – тяжелые, мощные, без труда возящие на себе одоспешенного воина.

Свободные  – называемые лендийскими рыцарями холопами – самая большая часть народов Лендии; многие из них все еще язычники, признающие законы Праотца лишь номинально, а на самом деле – ходящие в леса, чтобы приносить жертвы старым богам из камня и чуть более молодым их сынам, воплощенным в деревянных идолах. Селяне платят дань королевским посланцам – такую как рольной, воловое, десятинный сбор, подворное, нараз и стан, крик и слад, однако, вне этого они обладают личной свободой: могут продавать свои жребии, наследовать их, передавать и переписывать на родственников. Однако многие из них становятся невольниками, будучи или не в силах выплатить все подати, или же находясь в поисках защиты у сильных господ и рыцарей.

Скальница  – наибольший город в Младшей Лендии, расположенный на юге, на пути, который ведет в пустынь Жертва, выстроенную в скалах, на фундаментах града столемов, в месте, где речка Санна соединяется с Посавой. Труднодоступное, поскольку охраняют его каменные стены, а не валы и частоколы, как в большинстве лендзийских поселений.

Скандинги  – старая раса, от начала мира обитающая в северной части Ведды – полной гор, льдов и вулканов Скандии. Некогда они создали огромную торговую империю, контролировали почти все порты, в том числе и ведийскую Винету, их ладьи ходили по морям и океанам, а дружины их сеяли ужас в мире. Скандинги так и не приняли Единоверцев, оставаясь верными старым богам. Крах их случился в результате необычайного катаклизма – их столицу, Стирборг, кузницы, ремесленные мастерские и верфи уничтожил Ледяной Шквал, огромная снежная лавина, сошедшая с гор. Скандия с тех пор уже не возродилась, а те, кто выжил, отправились в изгнание. Когда не стало власти и сильнейшего города, контролируемые скандингами города и порты Ведды начали переходить в руки местных владык – ведов, сварнов, тауридов и прочих народов. Как рассказывают иноки Праотца, уничтожение Скандии было заслуженной карой за идолопоклонничество и язычество ее жителей – и предупреждением для всех нежелающих поклоняться Знаку Святого Копья, которым был убит Есса.

Смерды  – самая низкая категория невольников в Лендии, за головы которых платят только половину виры. Обычно они происходят из языческих пленников, а посаженные на землю смерды полностью зависимы от владельца, который может не только переводить их с места на место, сколько захочет, но и отдавать целыми семьями другим хозяевам.

Старая Гнездица  – самый большой город, стоящий над Дуной, в Старшей Лендии, столица королевского рода Моймировичей. Город выстроен на обеих сторонах реки, славится многочисленными сборами, а также Вечным Садом, который цветет даже зимой и осенью, где никогда не выпадает снег, а в сборе, который там стоит, похоронены останки королей и принцев Лендии.

Старшая Лендия  – самая старая, большая и богатейшая часть Лендии внутри Круга Гор, из которой пошли первые властелины страны – Моймировичи. Через нее течет река Дуна, а ее наибольший город – это Старая Гнездица. Название происходит от того факта, что первоначально это была первая (старшая) часть королевства, которая возникла как отдельный политический организм, и только позже к ней была присоединена юго-восточная часть, называемая из-за этого Младшей Лендией.

Столемы  – выбитая (хвала Праотцу) мерзость, в веках железа гнездившаяся в Кругу Гор и вообще в различных горах Ведды. Когда прибыли веды, ведомые Ессой, им пришлось вести кровавые и жестокие войны со столемами, которые нападали на ведов, уводили людей как невольников и приносили в жертву языческим божкам, позволяя, чтобы людей рвали дикие звери. Загнанные в горы, гиганты наверняка вымерли – либо же их нынешнее количество совершенно немногочисленно. Уже давно не видели в Лендии живого столема, а жаль, поскольку нынче некому вращать жернова, колеса и машины, а рабы в этом не настолько умелы. От них остались каменные города, на фундаментах которых была основана, например, Скальница, остались кладбища, могильники, дольмены и каменные круги, а в горах – вымершие, разрушенные поселения, а также некоторые конструкции – такие как Нижние Врата в Монтании.

Стрибог, Трибог  – древний, вырезанный из камня бог язычников, господин ветров, дорог, странствий и сторон света, часто представляемый как бес с тремя вырастающими из тела головами.

Тауридика, Таурида  – остатки древней империи, побежденной и изгнанной с материка ведами, которая в века камня охватывала большинство земель Ведды. Тауридика, однако, осталась непокоренной и не захваченной, поскольку она находится на острове, а стены ее и башни прекрасно отпугивают даже самых диких скандингов. Обитатели ее приняли веру в Праотца, но не придают ей значения, живя преимущественно в абсолютной свободе обычаев, соединяясь со скотом и зверями – однако называют себя более свободными и куда более цивилизованными людьми, чем веды. Небоевитые и слабые, тауридийцы, однако, мастера интриг и настраивания народов друг против друга, оставаясь в безопасности за большой водой и держа немалые отряды оплачиваемых чистым золотом наемников, среди которых больше всего скандингов.

Халь  – дурная ипостась Княжича, луны, которая порой всходит ночами. Но выглядит он не как круг либо золотой рожок, но скорее как черное кольцо, окруженное красным заревом. Селяне и боязливые люди говорят тогда, что приближается Пустая Ночь, во всей Ведде упыри тогда встают из могил, бесы воют и подходят к человечьим домам. Путники в такие ночи остаются в домах, детей прячут под шкуры и перины, а набожные возносят молитвы Праотцу.

Чернобог  – первый человек, сотворенный Праотцом у истоков мира, когда Ведда была воздвигнута над древними водами. Его творец дал ему силу, равную себе, чтобы обрести в нем брата, однако Чернобог взбунтовался и начал с ним войну. Проиграл, потерял силы, в наказание оказался ввергнут в двойную бездну и прикован к столпу, поддерживающему небесный свод и Осевую Звезду. Но даже в кандалах он не перестал вредить: принялся вертеть небо, вызывая ночь, время, в которое выходят из укрытий самые темные бесы. Его конвульсии и взрывы ярости сотрясают Ведду и мир, вызывая дрожь земли, взрывы вулканов и другие катаклизмы.
Он соблазнил первую женщину и породил с ней Волоста – злого сына, духа леса, вечного обольстителя, обманщика и врага людей.

Шренявит  – конь, распространенный среди рыцарства Младшей Лендии, названный так по имени рода, который занимался его разведением. Конь этот больше и сильнее бадевов и даже румельцев, с благородной сухой мордой, стройными ногами и мощными копытами, которые иной раз даже не требуют подковки. Прекрасно подходит к бою, потому что в силах нести на спине одоспешенного рыцаря, и притом достаточно быстр и ловок, чтобы гоняться за хунгурами и степными народами, но без труда убегать от тяжелых сварнийских коней.

Ярун  – древний бог ведов, вырезаемый из камня, опекающий ростки, весну и урожаи на полях. Под его присмотром растут рожь и пшеница, здоровые дети и колосья.